Гости из прошлого. Лев Троцкий

Наш земляк, доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект, разговаривает со Львом ТРОЦКИМ — российским революционером, советским государственным, партийным и военно-политическим деятелем, одним из организаторов Октябрьской революции, основателем и идеологом троцкизма.

 — Лев Давидович, благодарим Вас за согласие на эту беседу. Почти век прошел с тех пор, как Вы покинули политическую сцену, однако споры вокруг Вашего имени не утихают. Для одних Вы — гениальный революционер, человек, сумевший изменить ход мировой истории. Для других — архитектор насилия, чьи идеи привели страну к трагедии. Но есть один любопытный парадокс. О Вас спорили миллионы, тогда как читали Ваши книги — единицы. Поэтому сегодня нам хотелось бы предоставить слово не мифу, не легенде и не обвинительному заключению истории, а Вам самому.

Троцкий едва заметно улыбается.
 —  Благодарю. Меня это нисколько не удивляет. Истину всегда читает меньшинство. Приговоры же почти всегда выносит большинство.
Он ненадолго замолкает.
— История редко рождает справедливость. Чаще она производит общественное мнение. А это далеко не одно и то же.

 —Если бы судьба позволила Вам прожить жизнь заново, Вы снова стали бы революционером?
Ответ следует почти сразу.
 — Без колебаний.
Еще одна короткая пауза.
 — Революцию часто представляют как праздник освобождения. Это опасное заблуждение. Революция всегда пахнет кровью, страхом, отчаянием и ошибками. Мы вынуждены были ввести строгие правила, вплоть до децимации (казнь каждого десятого) за трусость на фронте. За малодушие и казнокрадство.

 Шла ожесточенная борьба за Советскую Власть. Не до сантиментов было. Но существует вещь страшнее любой революции. Общество, которое перестает замечать несправедливость. Когда люди привыкают к ней настолько, что начинают считать ее естественным порядком вещей, история уже проиграла.

 В такие минуты молчание становится опаснее выстрелов. Нет, я никогда не любил революцию ради самой революции. Я лишь не видел другого способа заставить историю сдвинуться с места.
 

— Прошел почти век. Есть ли хотя бы одна Ваша идея, от которой сегодня Вы готовы отказаться?
Впервые Троцкий отвечает не сразу. Он внимательно смотрит куда-то мимо собеседника, словно вопрос был задан не ему сегодняшнему, а человеку, оставшемуся в двадцатых годах прошлого века.
— Есть.
Именно это признание дается ему труднее всего.
— Я слишком долго верил, что историю можно поторопить. В молодости мне казалось: достаточно объяснить людям истину — и они пойдут за ней. Теперь я знаю другое. Политические лозунги меняются значительно быстрее человеческой природы. Историю невозможно пришпорить. Можно лишь создать условия, при которых она сама сделает следующий шаг. Все попытки заставить ее бежать заканчиваются тем, что она начинает мстить.

 — Тогда позвольте задать самый прямой вопрос. Вы действительно проиграли Сталину?
Наступает молчание. Троцкий подходит к окну. Долго смотрит куда-то вдаль. Лишь затем медленно возвращается

— Нет. Сталину я не проигрывал. Я проиграл человеческой усталости. Пока человек угнетен, он мечтает о свободе. Но однажды наступает день, когда свобода начинает казаться слишком дорогой. Тогда человек соглашается обменять ее на порядок. Именно в этот момент революции начинают проигрывать. После великих потрясений люди перестают искать справедливость. Они начинают искать покой. И тогда неизбежно побеждают те, кто обещает не будущее, а стабильность. Вот мой настоящий победитель.

 —Но ведь именно этот человек в конечном счете оказался победителем. Он создал государство, которое десятилетиями называли сверхдержавой. Может быть, история все-таки вынесла свой вердикт в его пользу?

Троцкий слегка качает головой.
 — История никогда не выносит окончательных вердиктов. Она лишь откладывает их. Современникам почти всегда кажется, что сила доказывает правоту. Но проходит несколько десятилетий — и выясняется, что время задает совсем другой вопрос. Не кто победил. А какой ценой была куплена победа. Империи тоже казались вечными. Их современники принимали могущество за доказательство исторической правоты. Но история — плохой адвокат силы. Она слишком любит задавать неудобные вопросы потомкам.

 —Ваш конфликт со Сталиным принято объяснять обычной борьбой за власть. Это действительно была схватка двух честолюбцев?

На лице Троцкого появляется едва заметная улыбка.
 — Если бы мы спорили только из-за власти, сегодня никто не вспоминал бы ни его, ни меня. Власть сама по себе никогда не бывает предметом великого спора. Она лишь инструмент. Мы спорили о другом.

Я считал, что государство должно служить революции. Сталин решил, что революция должна служить государству. В тот день, когда государство становится выше идеи, революция заканчивается.

Она может продолжать произносить прежние лозунги. Может сохранять те же знамена. Может даже петь те же песни. Но внутри она уже умерла.

 —Но ведь и с Лениным Вы спорили не меньше. Почему же тогда ваши разногласия не превратились в непримиримую вражду?
 — Потому что Ленин спорил с аргументами. Сталин — с людьми. Это принципиально разные вещи.

Еще задолго до революции, когда Владимир Ильич писал «Что делать?», я предупреждал: партия профессиональных революционеров однажды неизбежно начнет воспроизводить собственную элиту. Всякая организация стремится сохранить себя. Это естественно. Но именно в этом скрыта ее главная опасность.

 Рано или поздно идея начинает обслуживать аппарат. Потом аппарат начинает обслуживать самого себя. А затем выясняется, что революция уже давно существует только в праздничных речах.
Посмотрите на историю любого большого движения.

Она почти всегда развивается по одному и тому же сценарию. Сначала рождается идея. Потом появляются люди, готовые умереть ради нее. Затем появляются люди, готовые ею управлять. И наконец приходят те, кто начинает жить за ее счет. Вот тогда и начинается настоящая контрреволюция. Не на улицах. В кабинетах.

 —Но, может быть, Сталин оказался просто лучшим политиком? Россия лежала в руинах. Гражданская война, голод, разруха. Неужели в этих условиях Вы действительно продолжали верить в мировую революцию?
 — Именно поэтому и продолжал. Россия была слишком истощена, чтобы в одиночку построить новый мир. Мы постоянно говорим о силе государства. Но забываем спросить себя: а хватало ли ему сил? Я был убежден тогда и остаюсь убежден сейчас. Изоляция почти неизбежно рождает бюрократию.

 А бюрократия очень быстро начинает защищать уже не революцию. Она защищает собственное существование. В тот момент лозунг «Вся власть Советам» постепенно превращается в красивую надпись на фасаде. Власть незаметно переходит к аппарату. И чем сильнее становится аппарат, тем слабее становится сама революция.

Владимир Ильич почувствовал это одним из первых. Его последние работы, его тревога за Рабкрин, постоянные попытки вернуть рабочих в систему управления — все это были попытки остановить процесс, который уже невозможно было остановить.

Иногда история похожа на лавину. Самое страшное происходит не тогда, когда она срывается с вершины. А тогда, когда ты понимаешь: остановить ее уже невозможно.

 —Сегодня весь мир действительно оказался единым. Но объединил его не социализм, а капитал. Левые так и не смогли оседлать этот процесс. Не кажется ли Вам, что глобализм оказался более успешным наследником Вашей идеи мировой революции?

Троцкий неожиданно улыбается. Не торжествующе. Скорее печально.
 — Наследником? Нет. Скорее — насмешкой истории. Мы мечтали объединить людей. Капитал объединил рынки. Мы говорили о международной солидарности.

Он сделал международной конкуренцию. Мы хотели уничтожить границы между людьми. Он почти уничтожил границы между деньгами.

История обладает странным чувством юмора. Иногда она исполняет мечты. Но меняет их до такой степени, что сами авторы перестают их узнавать.

Капитал оказался куда более последовательным интернационалистом, чем большинство революционеров. Мы слишком много спорили друг с другом. Он просто работал. Пока мы выясняли, кто вернее понимает Маркса, капитализм строил единое экономическое пространство. И, должен признать, сделал это весьма талантливо.

 —;>Тогда позвольте самый неудобный вопрос. Если бы победили Вы… история оказалась бы менее жестокой?
Троцкий долго молчит. Так долго, что кажется, ответа не будет. Наконец он тихо произносит:
 — Не знаю. И любой человек, который ответит на этот вопрос слишком уверенно, либо лжет, либо никогда не переживал революцию. Революция вообще не бывает гуманной. Она похожа на операцию без наркоза. Иногда она спасает жизнь. Но всегда оставляет шрамы.

Мы слишком часто думаем, будто трагедия начинается тогда, когда проливается кровь. Нет. Настоящая трагедия начинается значительно раньше. В тот момент, когда люди начинают верить, что высокая цель способна оправдать любую цену. Именно тогда цена перестает иметь предел. Это одна из самых тяжелых вещей, которым меня научила жизнь.;>

 — Побежденные редко выигрывают свою эпоху. Иногда им удается выиграть только будущее.
Мы уже выключили диктофон. Разговор был закончен.
Именно тогда Лев Давидович неожиданно произнес последние слова.
 — История — очень плохой судья. Она почти всегда выносит приговор победителям. И только спустя десятилетия начинает внимательно слушать побежденных.;>

Больше он не сказал ничего.
Мы тоже молчали.
Есть разговоры, которые заканчиваются значительно позже, чем произносится последняя фраза.
Уже выходя, я поймал себя на неожиданной мысли.
Возможно, демоны — это всего лишь ангелы, которым однажды не хватило места на небесах.
Не оправданные. Не прощенные. Но навсегда оставшиеся частью человеческой истории.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор