Гости из прошлого. Лев Троцкий

Наш земляк, доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект, разговаривает со Львом ТРОЦКИМ — российским революционером, советским государственным, партийным и военно-политическим деятелем, одним из организаторов Октябрьской революции, основателем и идеологом троцкизма.

— Лев Давидович, благодарим Вас за согласие на эту беседу. Почти век прошел с тех пор, как Вы покинули политическую сцену, однако споры вокруг Вашего имени не утихают. Для одних Вы — гениальный революционер, человек, сумевший изменить ход мировой истории. Для других — архитектор насилия, чьи идеи привели страну к трагедии. Но есть один любопытный парадокс. О Вас спорили миллионы, тогда как читали Ваши книги — единицы. Поэтому сегодня нам хотелось бы предоставить слово не мифу, не легенде и не обвинительному заключению истории, а Вам самому.

Троцкий едва заметно улыбается.
— Благодарю. Меня это нисколько не удивляет. Истину всегда читает меньшинство. Приговоры же почти всегда выносит большинство.
Он ненадолго замолкает.
— История редко рождает справедливость. Чаще она производит общественное мнение. А это далеко не одно и то же.

—Если бы судьба позволила Вам прожить жизнь заново, Вы снова стали бы революционером?
Ответ следует почти сразу.
— Без колебаний.
Еще одна короткая пауза.
— Революцию часто представляют как праздник освобождения. Это опасное заблуждение. Революция всегда пахнет кровью, страхом, отчаянием и ошибками. Мы вынуждены были ввести строгие правила, вплоть до децимации (казнь каждого десятого) за трусость на фронте. За малодушие и казнокрадство.

Шла ожесточенная борьба за Советскую Власть. Не до сантиментов было. Но существует вещь страшнее любой революции. Общество, которое перестает замечать несправедливость. Когда люди привыкают к ней настолько, что начинают считать ее естественным порядком вещей, история уже проиграла.

В такие минуты молчание становится опаснее выстрелов. Нет, я никогда не любил революцию ради самой революции. Я лишь не видел другого способа заставить историю сдвинуться с места.

— Прошел почти век. Есть ли хотя бы одна Ваша идея, от которой сегодня Вы готовы отказаться?
Впервые Троцкий отвечает не сразу. Он внимательно смотрит куда-то мимо собеседника, словно вопрос был задан не ему сегодняшнему, а человеку, оставшемуся в двадцатых годах прошлого века.
— Есть.
Именно это признание дается ему труднее всего.
— Я слишком долго верил, что историю можно поторопить. В молодости мне казалось: достаточно объяснить людям истину — и они пойдут за ней. Теперь я знаю другое. Политические лозунги меняются значительно быстрее человеческой природы. Историю невозможно пришпорить. Можно лишь создать условия, при которых она сама сделает следующий шаг. Все попытки заставить ее бежать заканчиваются тем, что она начинает мстить.

— Тогда позвольте задать самый прямой вопрос. Вы действительно проиграли Сталину?
Наступает молчание. Троцкий подходит к окну. Долго смотрит куда-то вдаль. Лишь затем медленно возвращается

— Нет. Сталину я не проигрывал. Я проиграл человеческой усталости. Пока человек угнетен, он мечтает о свободе. Но однажды наступает день, когда свобода начинает казаться слишком дорогой. Тогда человек соглашается обменять ее на порядок. Именно в этот момент революции начинают проигрывать. После великих потрясений люди перестают искать справедливость. Они начинают искать покой. И тогда неизбежно побеждают те, кто обещает не будущее, а стабильность. Вот мой настоящий победитель.

—Но ведь именно этот человек в конечном счете оказался победителем. Он создал государство, которое десятилетиями называли сверхдержавой. Может быть, история все-таки вынесла свой вердикт в его пользу?

Троцкий слегка качает головой.
— История никогда не выносит окончательных вердиктов. Она лишь откладывает их. Современникам почти всегда кажется, что сила доказывает правоту. Но проходит несколько десятилетий — и выясняется, что время задает совсем другой вопрос. Не кто победил. А какой ценой была куплена победа. Империи тоже казались вечными. Их современники принимали могущество за доказательство исторической правоты. Но история — плохой адвокат силы. Она слишком любит задавать неудобные вопросы потомкам.

—Ваш конфликт со Сталиным принято объяснять обычной борьбой за власть. Это действительно была схватка двух честолюбцев?

На лице Троцкого появляется едва заметная улыбка.
— Если бы мы спорили только из-за власти, сегодня никто не вспоминал бы ни его, ни меня. Власть сама по себе никогда не бывает предметом великого спора. Она лишь инструмент. Мы спорили о другом.

Я считал, что государство должно служить революции. Сталин решил, что революция должна служить государству. В тот день, когда государство становится выше идеи, революция заканчивается.

Она может продолжать произносить прежние лозунги. Может сохранять те же знамена. Может даже петь те же песни. Но внутри она уже умерла.

—Но ведь и с Лениным Вы спорили не меньше. Почему же тогда ваши разногласия не превратились в непримиримую вражду?
— Потому что Ленин спорил с аргументами. Сталин — с людьми. Это принципиально разные вещи.

Еще задолго до революции, когда Владимир Ильич писал «Что делать?», я предупреждал: партия профессиональных революционеров однажды неизбежно начнет воспроизводить собственную элиту. Всякая организация стремится сохранить себя. Это естественно. Но именно в этом скрыта ее главная опасность.

Рано или поздно идея начинает обслуживать аппарат. Потом аппарат начинает обслуживать самого себя. А затем выясняется, что революция уже давно существует только в праздничных речах.
Посмотрите на историю любого большого движения.

Она почти всегда развивается по одному и тому же сценарию. Сначала рождается идея. Потом появляются люди, готовые умереть ради нее. Затем появляются люди, готовые ею управлять. И наконец приходят те, кто начинает жить за ее счет. Вот тогда и начинается настоящая контрреволюция. Не на улицах. В кабинетах.

—Но, может быть, Сталин оказался просто лучшим политиком? Россия лежала в руинах. Гражданская война, голод, разруха. Неужели в этих условиях Вы действительно продолжали верить в мировую революцию?
— Именно поэтому и продолжал. Россия была слишком истощена, чтобы в одиночку построить новый мир. Мы постоянно говорим о силе государства. Но забываем спросить себя: а хватало ли ему сил? Я был убежден тогда и остаюсь убежден сейчас. Изоляция почти неизбежно рождает бюрократию.

А бюрократия очень быстро начинает защищать уже не революцию. Она защищает собственное существование. В тот момент лозунг «Вся власть Советам» постепенно превращается в красивую надпись на фасаде. Власть незаметно переходит к аппарату. И чем сильнее становится аппарат, тем слабее становится сама революция.

Владимир Ильич почувствовал это одним из первых. Его последние работы, его тревога за Рабкрин, постоянные попытки вернуть рабочих в систему управления — все это были попытки остановить процесс, который уже невозможно было остановить.

Иногда история похожа на лавину. Самое страшное происходит не тогда, когда она срывается с вершины. А тогда, когда ты понимаешь: остановить ее уже невозможно.

—Сегодня весь мир действительно оказался единым. Но объединил его не социализм, а капитал. Левые так и не смогли оседлать этот процесс. Не кажется ли Вам, что глобализм оказался более успешным наследником Вашей идеи мировой революции?

Троцкий неожиданно улыбается. Не торжествующе. Скорее печально.
— Наследником? Нет. Скорее — насмешкой истории. Мы мечтали объединить людей. Капитал объединил рынки. Мы говорили о международной солидарности.

Он сделал международной конкуренцию. Мы хотели уничтожить границы между людьми. Он почти уничтожил границы между деньгами.

История обладает странным чувством юмора. Иногда она исполняет мечты. Но меняет их до такой степени, что сами авторы перестают их узнавать.

Капитал оказался куда более последовательным интернационалистом, чем большинство революционеров. Мы слишком много спорили друг с другом. Он просто работал. Пока мы выясняли, кто вернее понимает Маркса, капитализм строил единое экономическое пространство. И, должен признать, сделал это весьма талантливо.

—;>Тогда позвольте самый неудобный вопрос. Если бы победили Вы… история оказалась бы менее жестокой?
Троцкий долго молчит. Так долго, что кажется, ответа не будет. Наконец он тихо произносит:
— Не знаю. И любой человек, который ответит на этот вопрос слишком уверенно, либо лжет, либо никогда не переживал революцию. Революция вообще не бывает гуманной. Она похожа на операцию без наркоза. Иногда она спасает жизнь. Но всегда оставляет шрамы.

Мы слишком часто думаем, будто трагедия начинается тогда, когда проливается кровь. Нет. Настоящая трагедия начинается значительно раньше. В тот момент, когда люди начинают верить, что высокая цель способна оправдать любую цену. Именно тогда цена перестает иметь предел. Это одна из самых тяжелых вещей, которым меня научила жизнь.;>

— Побежденные редко выигрывают свою эпоху. Иногда им удается выиграть только будущее.
Мы уже выключили диктофон. Разговор был закончен.
Именно тогда Лев Давидович неожиданно произнес последние слова.
— История — очень плохой судья. Она почти всегда выносит приговор победителям. И только спустя десятилетия начинает внимательно слушать побежденных.;>

Больше он не сказал ничего.
Мы тоже молчали.
Есть разговоры, которые заканчиваются значительно позже, чем произносится последняя фраза.
Уже выходя, я поймал себя на неожиданной мысли.
Возможно, демоны — это всего лишь ангелы, которым однажды не хватило места на небесах.
Не оправданные. Не прощенные. Но навсегда оставшиеся частью человеческой истории.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

— Лев Давидович, благодарим Вас за согласие на эту беседу. Почти век прошел с тех пор, как Вы покинули политическую сцену, однако споры вокруг Вашего имени не утихают. Для одних Вы — гениальный революционер, человек, сумевший изменить ход мировой истории. Для других — архитектор насилия, чьи идеи привели страну к трагедии. Но есть один любопытный парадокс. О Вас спорили миллионы, тогда как читали Ваши книги — единицы. Поэтому сегодня нам хотелось бы предоставить слово не мифу, не легенде и не обвинительному заключению истории, а Вам самому.

Троцкий едва заметно улыбается.
— Благодарю. Меня это нисколько не удивляет. Истину всегда читает меньшинство. Приговоры же почти всегда выносит большинство.
Он ненадолго замолкает.
— История редко рождает справедливость. Чаще она производит общественное мнение. А это далеко не одно и то же.

—Если бы судьба позволила Вам прожить жизнь заново, Вы снова стали бы революционером?
Ответ следует почти сразу.
— Без колебаний.
Еще одна короткая пауза.
— Революцию часто представляют как праздник освобождения. Это опасное заблуждение. Революция всегда пахнет кровью, страхом, отчаянием и ошибками. Мы вынуждены были ввести строгие правила, вплоть до децимации (казнь каждого десятого) за трусость на фронте. За малодушие и казнокрадство.

Шла ожесточенная борьба за Советскую Власть. Не до сантиментов было. Но существует вещь страшнее любой революции. Общество, которое перестает замечать несправедливость. Когда люди привыкают к ней настолько, что начинают считать ее естественным порядком вещей, история уже проиграла.

В такие минуты молчание становится опаснее выстрелов. Нет, я никогда не любил революцию ради самой революции. Я лишь не видел другого способа заставить историю сдвинуться с места.

— Прошел почти век. Есть ли хотя бы одна Ваша идея, от которой сегодня Вы готовы отказаться?
Впервые Троцкий отвечает не сразу. Он внимательно смотрит куда-то мимо собеседника, словно вопрос был задан не ему сегодняшнему, а человеку, оставшемуся в двадцатых годах прошлого века.
— Есть.
Именно это признание дается ему труднее всего.
— Я слишком долго верил, что историю можно поторопить. В молодости мне казалось: достаточно объяснить людям истину — и они пойдут за ней. Теперь я знаю другое. Политические лозунги меняются значительно быстрее человеческой природы. Историю невозможно пришпорить. Можно лишь создать условия, при которых она сама сделает следующий шаг. Все попытки заставить ее бежать заканчиваются тем, что она начинает мстить.

— Тогда позвольте задать самый прямой вопрос. Вы действительно проиграли Сталину?
Наступает молчание. Троцкий подходит к окну. Долго смотрит куда-то вдаль. Лишь затем медленно возвращается

— Нет. Сталину я не проигрывал. Я проиграл человеческой усталости. Пока человек угнетен, он мечтает о свободе. Но однажды наступает день, когда свобода начинает казаться слишком дорогой. Тогда человек соглашается обменять ее на порядок. Именно в этот момент революции начинают проигрывать. После великих потрясений люди перестают искать справедливость. Они начинают искать покой. И тогда неизбежно побеждают те, кто обещает не будущее, а стабильность. Вот мой настоящий победитель.

—Но ведь именно этот человек в конечном счете оказался победителем. Он создал государство, которое десятилетиями называли сверхдержавой. Может быть, история все-таки вынесла свой вердикт в его пользу?

Троцкий слегка качает головой.
— История никогда не выносит окончательных вердиктов. Она лишь откладывает их. Современникам почти всегда кажется, что сила доказывает правоту. Но проходит несколько десятилетий — и выясняется, что время задает совсем другой вопрос. Не кто победил. А какой ценой была куплена победа. Империи тоже казались вечными. Их современники принимали могущество за доказательство исторической правоты. Но история — плохой адвокат силы. Она слишком любит задавать неудобные вопросы потомкам.

—Ваш конфликт со Сталиным принято объяснять обычной борьбой за власть. Это действительно была схватка двух честолюбцев?

На лице Троцкого появляется едва заметная улыбка.
— Если бы мы спорили только из-за власти, сегодня никто не вспоминал бы ни его, ни меня. Власть сама по себе никогда не бывает предметом великого спора. Она лишь инструмент. Мы спорили о другом.

Я считал, что государство должно служить революции. Сталин решил, что революция должна служить государству. В тот день, когда государство становится выше идеи, революция заканчивается.

Она может продолжать произносить прежние лозунги. Может сохранять те же знамена. Может даже петь те же песни. Но внутри она уже умерла.

—Но ведь и с Лениным Вы спорили не меньше. Почему же тогда ваши разногласия не превратились в непримиримую вражду?
— Потому что Ленин спорил с аргументами. Сталин — с людьми. Это принципиально разные вещи.

Еще задолго до революции, когда Владимир Ильич писал «Что делать?», я предупреждал: партия профессиональных революционеров однажды неизбежно начнет воспроизводить собственную элиту. Всякая организация стремится сохранить себя. Это естественно. Но именно в этом скрыта ее главная опасность.

Рано или поздно идея начинает обслуживать аппарат. Потом аппарат начинает обслуживать самого себя. А затем выясняется, что революция уже давно существует только в праздничных речах.
Посмотрите на историю любого большого движения.

Она почти всегда развивается по одному и тому же сценарию. Сначала рождается идея. Потом появляются люди, готовые умереть ради нее. Затем появляются люди, готовые ею управлять. И наконец приходят те, кто начинает жить за ее счет. Вот тогда и начинается настоящая контрреволюция. Не на улицах. В кабинетах.

—Но, может быть, Сталин оказался просто лучшим политиком? Россия лежала в руинах. Гражданская война, голод, разруха. Неужели в этих условиях Вы действительно продолжали верить в мировую революцию?
— Именно поэтому и продолжал. Россия была слишком истощена, чтобы в одиночку построить новый мир. Мы постоянно говорим о силе государства. Но забываем спросить себя: а хватало ли ему сил? Я был убежден тогда и остаюсь убежден сейчас. Изоляция почти неизбежно рождает бюрократию.

А бюрократия очень быстро начинает защищать уже не революцию. Она защищает собственное существование. В тот момент лозунг «Вся власть Советам» постепенно превращается в красивую надпись на фасаде. Власть незаметно переходит к аппарату. И чем сильнее становится аппарат, тем слабее становится сама революция.

Владимир Ильич почувствовал это одним из первых. Его последние работы, его тревога за Рабкрин, постоянные попытки вернуть рабочих в систему управления — все это были попытки остановить процесс, который уже невозможно было остановить.

Иногда история похожа на лавину. Самое страшное происходит не тогда, когда она срывается с вершины. А тогда, когда ты понимаешь: остановить ее уже невозможно.

—Сегодня весь мир действительно оказался единым. Но объединил его не социализм, а капитал. Левые так и не смогли оседлать этот процесс. Не кажется ли Вам, что глобализм оказался более успешным наследником Вашей идеи мировой революции?

Троцкий неожиданно улыбается. Не торжествующе. Скорее печально.
— Наследником? Нет. Скорее — насмешкой истории. Мы мечтали объединить людей. Капитал объединил рынки. Мы говорили о международной солидарности.

Он сделал международной конкуренцию. Мы хотели уничтожить границы между людьми. Он почти уничтожил границы между деньгами.

История обладает странным чувством юмора. Иногда она исполняет мечты. Но меняет их до такой степени, что сами авторы перестают их узнавать.

Капитал оказался куда более последовательным интернационалистом, чем большинство революционеров. Мы слишком много спорили друг с другом. Он просто работал. Пока мы выясняли, кто вернее понимает Маркса, капитализм строил единое экономическое пространство. И, должен признать, сделал это весьма талантливо.

—;>Тогда позвольте самый неудобный вопрос. Если бы победили Вы… история оказалась бы менее жестокой?
Троцкий долго молчит. Так долго, что кажется, ответа не будет. Наконец он тихо произносит:
— Не знаю. И любой человек, который ответит на этот вопрос слишком уверенно, либо лжет, либо никогда не переживал революцию. Революция вообще не бывает гуманной. Она похожа на операцию без наркоза. Иногда она спасает жизнь. Но всегда оставляет шрамы.

Мы слишком часто думаем, будто трагедия начинается тогда, когда проливается кровь. Нет. Настоящая трагедия начинается значительно раньше. В тот момент, когда люди начинают верить, что высокая цель способна оправдать любую цену. Именно тогда цена перестает иметь предел. Это одна из самых тяжелых вещей, которым меня научила жизнь.;>

— Побежденные редко выигрывают свою эпоху. Иногда им удается выиграть только будущее.
Мы уже выключили диктофон. Разговор был закончен.
Именно тогда Лев Давидович неожиданно произнес последние слова.
— История — очень плохой судья. Она почти всегда выносит приговор победителям. И только спустя десятилетия начинает внимательно слушать побежденных.;>

Больше он не сказал ничего.
Мы тоже молчали.
Есть разговоры, которые заканчиваются значительно позже, чем произносится последняя фраза.
Уже выходя, я поймал себя на неожиданной мысли.
Возможно, демоны — это всего лишь ангелы, которым однажды не хватило места на небесах.
Не оправданные. Не прощенные. Но навсегда оставшиеся частью человеческой истории.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Гости из прошлого. Лев Троцкий

Наш земляк, доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект, разговаривает со Львом ТРОЦКИМ — российским революционером, советским государственным, партийным и военно-политическим деятелем, одним из организаторов Октябрьской революции, основателем и идеологом троцкизма.

— Лев Давидович, благодарим Вас за согласие на эту беседу. Почти век прошел с тех пор, как Вы покинули политическую сцену, однако споры вокруг Вашего имени не утихают. Для одних Вы — гениальный революционер, человек, сумевший изменить ход мировой истории. Для других — архитектор насилия, чьи идеи привели страну к трагедии. Но есть один любопытный парадокс. О Вас спорили миллионы, тогда как читали Ваши книги — единицы. Поэтому сегодня нам хотелось бы предоставить слово не мифу, не легенде и не обвинительному заключению истории, а Вам самому.

Троцкий едва заметно улыбается.
— Благодарю. Меня это нисколько не удивляет. Истину всегда читает меньшинство. Приговоры же почти всегда выносит большинство.
Он ненадолго замолкает.
— История редко рождает справедливость. Чаще она производит общественное мнение. А это далеко не одно и то же.

—Если бы судьба позволила Вам прожить жизнь заново, Вы снова стали бы революционером?
Ответ следует почти сразу.
— Без колебаний.
Еще одна короткая пауза.
— Революцию часто представляют как праздник освобождения. Это опасное заблуждение. Революция всегда пахнет кровью, страхом, отчаянием и ошибками. Мы вынуждены были ввести строгие правила, вплоть до децимации (казнь каждого десятого) за трусость на фронте. За малодушие и казнокрадство.

Шла ожесточенная борьба за Советскую Власть. Не до сантиментов было. Но существует вещь страшнее любой революции. Общество, которое перестает замечать несправедливость. Когда люди привыкают к ней настолько, что начинают считать ее естественным порядком вещей, история уже проиграла.

В такие минуты молчание становится опаснее выстрелов. Нет, я никогда не любил революцию ради самой революции. Я лишь не видел другого способа заставить историю сдвинуться с места.

— Прошел почти век. Есть ли хотя бы одна Ваша идея, от которой сегодня Вы готовы отказаться?
Впервые Троцкий отвечает не сразу. Он внимательно смотрит куда-то мимо собеседника, словно вопрос был задан не ему сегодняшнему, а человеку, оставшемуся в двадцатых годах прошлого века.
— Есть.
Именно это признание дается ему труднее всего.
— Я слишком долго верил, что историю можно поторопить. В молодости мне казалось: достаточно объяснить людям истину — и они пойдут за ней. Теперь я знаю другое. Политические лозунги меняются значительно быстрее человеческой природы. Историю невозможно пришпорить. Можно лишь создать условия, при которых она сама сделает следующий шаг. Все попытки заставить ее бежать заканчиваются тем, что она начинает мстить.

— Тогда позвольте задать самый прямой вопрос. Вы действительно проиграли Сталину?
Наступает молчание. Троцкий подходит к окну. Долго смотрит куда-то вдаль. Лишь затем медленно возвращается

— Нет. Сталину я не проигрывал. Я проиграл человеческой усталости. Пока человек угнетен, он мечтает о свободе. Но однажды наступает день, когда свобода начинает казаться слишком дорогой. Тогда человек соглашается обменять ее на порядок. Именно в этот момент революции начинают проигрывать. После великих потрясений люди перестают искать справедливость. Они начинают искать покой. И тогда неизбежно побеждают те, кто обещает не будущее, а стабильность. Вот мой настоящий победитель.

—Но ведь именно этот человек в конечном счете оказался победителем. Он создал государство, которое десятилетиями называли сверхдержавой. Может быть, история все-таки вынесла свой вердикт в его пользу?

Троцкий слегка качает головой.
— История никогда не выносит окончательных вердиктов. Она лишь откладывает их. Современникам почти всегда кажется, что сила доказывает правоту. Но проходит несколько десятилетий — и выясняется, что время задает совсем другой вопрос. Не кто победил. А какой ценой была куплена победа. Империи тоже казались вечными. Их современники принимали могущество за доказательство исторической правоты. Но история — плохой адвокат силы. Она слишком любит задавать неудобные вопросы потомкам.

—Ваш конфликт со Сталиным принято объяснять обычной борьбой за власть. Это действительно была схватка двух честолюбцев?

На лице Троцкого появляется едва заметная улыбка.
— Если бы мы спорили только из-за власти, сегодня никто не вспоминал бы ни его, ни меня. Власть сама по себе никогда не бывает предметом великого спора. Она лишь инструмент. Мы спорили о другом.

Я считал, что государство должно служить революции. Сталин решил, что революция должна служить государству. В тот день, когда государство становится выше идеи, революция заканчивается.

Она может продолжать произносить прежние лозунги. Может сохранять те же знамена. Может даже петь те же песни. Но внутри она уже умерла.

—Но ведь и с Лениным Вы спорили не меньше. Почему же тогда ваши разногласия не превратились в непримиримую вражду?
— Потому что Ленин спорил с аргументами. Сталин — с людьми. Это принципиально разные вещи.

Еще задолго до революции, когда Владимир Ильич писал «Что делать?», я предупреждал: партия профессиональных революционеров однажды неизбежно начнет воспроизводить собственную элиту. Всякая организация стремится сохранить себя. Это естественно. Но именно в этом скрыта ее главная опасность.

Рано или поздно идея начинает обслуживать аппарат. Потом аппарат начинает обслуживать самого себя. А затем выясняется, что революция уже давно существует только в праздничных речах.
Посмотрите на историю любого большого движения.

Она почти всегда развивается по одному и тому же сценарию. Сначала рождается идея. Потом появляются люди, готовые умереть ради нее. Затем появляются люди, готовые ею управлять. И наконец приходят те, кто начинает жить за ее счет. Вот тогда и начинается настоящая контрреволюция. Не на улицах. В кабинетах.

—Но, может быть, Сталин оказался просто лучшим политиком? Россия лежала в руинах. Гражданская война, голод, разруха. Неужели в этих условиях Вы действительно продолжали верить в мировую революцию?
— Именно поэтому и продолжал. Россия была слишком истощена, чтобы в одиночку построить новый мир. Мы постоянно говорим о силе государства. Но забываем спросить себя: а хватало ли ему сил? Я был убежден тогда и остаюсь убежден сейчас. Изоляция почти неизбежно рождает бюрократию.

А бюрократия очень быстро начинает защищать уже не революцию. Она защищает собственное существование. В тот момент лозунг «Вся власть Советам» постепенно превращается в красивую надпись на фасаде. Власть незаметно переходит к аппарату. И чем сильнее становится аппарат, тем слабее становится сама революция.

Владимир Ильич почувствовал это одним из первых. Его последние работы, его тревога за Рабкрин, постоянные попытки вернуть рабочих в систему управления — все это были попытки остановить процесс, который уже невозможно было остановить.

Иногда история похожа на лавину. Самое страшное происходит не тогда, когда она срывается с вершины. А тогда, когда ты понимаешь: остановить ее уже невозможно.

—Сегодня весь мир действительно оказался единым. Но объединил его не социализм, а капитал. Левые так и не смогли оседлать этот процесс. Не кажется ли Вам, что глобализм оказался более успешным наследником Вашей идеи мировой революции?

Троцкий неожиданно улыбается. Не торжествующе. Скорее печально.
— Наследником? Нет. Скорее — насмешкой истории. Мы мечтали объединить людей. Капитал объединил рынки. Мы говорили о международной солидарности.

Он сделал международной конкуренцию. Мы хотели уничтожить границы между людьми. Он почти уничтожил границы между деньгами.

История обладает странным чувством юмора. Иногда она исполняет мечты. Но меняет их до такой степени, что сами авторы перестают их узнавать.

Капитал оказался куда более последовательным интернационалистом, чем большинство революционеров. Мы слишком много спорили друг с другом. Он просто работал. Пока мы выясняли, кто вернее понимает Маркса, капитализм строил единое экономическое пространство. И, должен признать, сделал это весьма талантливо.

—;>Тогда позвольте самый неудобный вопрос. Если бы победили Вы… история оказалась бы менее жестокой?
Троцкий долго молчит. Так долго, что кажется, ответа не будет. Наконец он тихо произносит:
— Не знаю. И любой человек, который ответит на этот вопрос слишком уверенно, либо лжет, либо никогда не переживал революцию. Революция вообще не бывает гуманной. Она похожа на операцию без наркоза. Иногда она спасает жизнь. Но всегда оставляет шрамы.

Мы слишком часто думаем, будто трагедия начинается тогда, когда проливается кровь. Нет. Настоящая трагедия начинается значительно раньше. В тот момент, когда люди начинают верить, что высокая цель способна оправдать любую цену. Именно тогда цена перестает иметь предел. Это одна из самых тяжелых вещей, которым меня научила жизнь.;>

— Побежденные редко выигрывают свою эпоху. Иногда им удается выиграть только будущее.
Мы уже выключили диктофон. Разговор был закончен.
Именно тогда Лев Давидович неожиданно произнес последние слова.
— История — очень плохой судья. Она почти всегда выносит приговор победителям. И только спустя десятилетия начинает внимательно слушать побежденных.;>

Больше он не сказал ничего.
Мы тоже молчали.
Есть разговоры, которые заканчиваются значительно позже, чем произносится последняя фраза.
Уже выходя, я поймал себя на неожиданной мысли.
Возможно, демоны — это всего лишь ангелы, которым однажды не хватило места на небесах.
Не оправданные. Не прощенные. Но навсегда оставшиеся частью человеческой истории.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Интервью, которого не могло быть.
Но как интересно было бы услышать реакцию титанов на современность. Бродит ли призрак по интернету?

За столом с Карлом Марксом наш постоянный автор — доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект.

— Профессор, любите ли Вы по-прежнему пролетариат? Не разочаровал ли он вас?

— Любовь — не вполне научная категория. Это не мой стиль познания. Я никогда не идеализировал пролетариат. Ошибка многих моих последователей заключалась в том, что они превратили рабочий класс в некое подобие святого, который всегда выступает триггером истории.

Между тем пролетариат интересовал меня не как нравственный идеал, а в первую очередь как историческая сила.

Разочарован ли я? Скорее удивлен. Рабочий XIX века был лишен почти всего, кроме собственной рабочей силы. И ему и впрямь нечего было терять. Рабочий XXI века владеет автомобилем, ипотекой, акциями пенсионного фонда и смартфоном, который по вычислительной мощности превосходит машины, отправившие человека в космос.

Капитализм научился не только эксплуатировать, но и интегрировать рабочих в общество. И в этом сила современного капитализма.

Однако зависимость человека от экономической системы никуда не исчезла. Просто она стала более сложной и менее заметной.
— Ожидали ли Вы, что капитализм найдет в себе столь значительные ресурсы для преобразования?
— Признаюсь, в этом вопросе реальность оказалась изобретательнее теории. Действительность всегда богаче схем и теорий.

Я рассматривал капитализм как исключительно динамичную систему, но даже я не предполагал, насколько успешно он научится преодолевать собственные кризисы. Социальное государство, профсоюзы, массовое образование, пенсионные системы, государственное регулирование, цифровые технологии — всё это значительно отсрочило те противоречия, которые в XIX веке казались неизбежными.

Капитализм оказался не зданием, которое рушится от первой трещины, а живым организмом, способным постоянно перестраивать себя. К сожалению, многие исследователи «проспали» метаморфозы исторического развития.

Но цена этой гибкости высока. Система решает старые противоречия, создавая новые. В этом и проявляются тайны истории.

— Вы сделали социальное противоречие источником развития. Какие противоречия современного общества Вы бы выделили?
— Их множество.

Первое — противоречие между беспрецедентным ростом производительности и растущим ощущением незащищенности. Никогда прежде человечество не производило столько богатства, и никогда столь многие люди не боялись завтрашнего дня.

Производство столь большого количества вещей делает ненужным значительную часть людей.
Второе — противоречие между глобальным характером экономики и национальными политическими институтами. Капитал давно пересек границы, тогда как политика по-прежнему остается привязанной к государствам.
Третье — противоречие между свободой и контролем. Человек убежден, что самостоятельно выбирает товары, информацию и образ жизни, однако всё чаще его выбор формируется алгоритмами, платформами и системами рекомендаций.
И наконец, самое любопытное противоречие — общество становится всё более индивидуалистическим, но одновременно всё более зависимым от коллективных цифровых инфраструктур.

— XXI век радикально изменил социальную структуру общества. Какой класс станет буревестником новой революции?
— Если вы ждете, что на историческую сцену вновь выйдет фабричный рабочий с красным знаменем, то, боюсь, вас ждет разочарование. Каждая эпоха выдвигает своих героев.

Главная фигура XXI века — не промышленный рабочий, а человек, живущий в условиях хронической неопределенности. Его сейчас называют по-разному: прекариат, цифровой работник, платформенный занятый, фрилансер.

Он образован, но отнюдь не уверен в будущем. Имеет доступ к огромным объемам информации, тем не менее не обладает реальной властью. Формально свободен, однако постоянно зависит от рейтингов, алгоритмов и платформ. Латентные формы зависимости не менее трагичны.

Именно в этой группе я вижу потенциальный источник крупных социальных изменений.
Но я бы предостерег от одного заблуждения. Революции возникают не потому, что люди бедны. Люди тысячелетиями жили в бедности.

Революции начинаются тогда, когда ожидания растут быстрее возможностей их удовлетворения. Когда для человека закрыты социальные лифты. Хотя они (лифты) публично продекларированы и включены даже в правовую систему. Как говорил один мыслитель, когда вечером не хватает пирожного к ужину.

Поэтому главный революционный субъект будущего — это не самый бедный класс, а класс разочарованных надежд.
— Если новый революционный субъект столь разрознен, способна ли какая-либо партия объединить эти группы?
— Партия сама по себе никогда не создает исторический субъект. Она лишь придает ему устойчивую организационную форму.
В XIX веке рабочие собирались у заводских ворот. Сегодня люди существуют в разных социальных мирах.

Курьер, программист, университетский преподаватель и водитель такси могут испытывать сходные проблемы, но редко осознают общность своих интересов.

Поэтому главная трудность современности заключается не в отсутствии партий, а в отсутствии коллективного сознания.

«Афинская площадь» распалась на переулки.
Возможно, партия будущего будет мало похожа на привычные массовые партии прошлого. Она окажется скорее сетью, чем организацией; платформой, чем штабом; пространством координации, чем дисциплины.

Но никакая партия не сможет объединить людей, если они сами не почувствуют, что сталкиваются с общими противоречиями.
— Не разочаровал ли Вас опыт практической реализации социалистических идей в XX и XXI веках?

— Историк должен быть честным, даже когда речь идет о собственных идеях.
Я писал о свободном развитии человека, а не о всемогуществе бюрократии. Многие режимы, провозглашавшие моё имя, построили системы, которые я сам подверг бы самой суровой критике.

Однако было бы ошибкой судить о теории исключительно по её политическим воплощениям. Христианство нельзя свести к инквизиции, а идеи Просвещения — к якобинскому террору.

Меня разочаровывает не то, что попытки построения социализма сталкивались с трудностями. Меня разочаровывает другое: многие мои последователи перестали анализировать реальность и начали сплошь цитировать тексты. Это уже иная установка.

Любая теория превращается в догму в тот момент, когда перестает задавать вопросы.
Если бы сегодня мне пришлось заново формулировать свой главный тезис, я бы сказал так: философы слишком часто спорят о том, каким должен быть мир, тогда как их задача по-прежнему состоит в том, чтобы понять, каким он стал.

История научила меня видеть изменчивость общественных форм. Экономика — понимать материальные основания человеческой жизни. Философия — задавать вопросы, которые выходят за пределы очевидного.
Но ни одна из этих дисциплин по отдельности не объясняет мой успех.

Главная проблема науки состоит в том, что специалисты слишком часто видят лишь свой участок действительности. Экономист не замечает политики. Политик не понимает экономики. Философ забывает о реальной жизни. Историк порой теряется в деталях прошлого.

Я же пытался увидеть общество как единое целое.
Поэтому, если говорить совсем кратко, своим главным преимуществом я считаю не объем знаний, а способность соединять знания.
— То есть Вы считаете себя универсальным мыслителем?
— Нет. Скорее человеком, который всю жизнь боролся с интеллектуальной ленью. Наука развивается тогда, когда исследователь выходит за пределы собственной дисциплины.

В моё время невозможно было понять общество, не изучая историю, философию, право, экономику и политику одновременно.
Подозреваю, что в XXI веке это стало ещё важнее.

Чтоб грудь раскололась и чтобы, спеша,
Во ад устремилась беглянка-душа.
«Опомнись, скрипач, не шутишь ли ты?
Ведь Бог передал тебе дар красоты.
Ты должен рассеять её во вселенной,
И в танце кружить меж созвездий нетленных».
— Напротив, мой долг —
Черно-алым клинком
Разить тебя в душу, и Бог ни при чём.
Искусство родится в твоей голове
Из адских миазмов во тьме торжестве,
И сердце дырявит, и сводит с ума.
Его подарила мне вечная Тьма.
Она — мои ноты, она — метроном.
Я траурный марш ей пишу день за днём.
Играть всегда, не жалея терций,
Пока сквозь звук не прорвётся сердце».
Терзает скрипач скрипку.
Русая прядь гибка.
К. Маркс. Скрипач (Der Spieler)

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Интервью, которого не могло быть.
Но как интересно было бы услышать реакцию титанов на современность. Бродит ли призрак по интернету?

За столом с Карлом Марксом наш постоянный автор — доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект.

— Профессор, любите ли Вы по-прежнему пролетариат? Не разочаровал ли он вас?

— Любовь — не вполне научная категория. Это не мой стиль познания. Я никогда не идеализировал пролетариат. Ошибка многих моих последователей заключалась в том, что они превратили рабочий класс в некое подобие святого, который всегда выступает триггером истории.

Между тем пролетариат интересовал меня не как нравственный идеал, а в первую очередь как историческая сила.

Разочарован ли я? Скорее удивлен. Рабочий XIX века был лишен почти всего, кроме собственной рабочей силы. И ему и впрямь нечего было терять. Рабочий XXI века владеет автомобилем, ипотекой, акциями пенсионного фонда и смартфоном, который по вычислительной мощности превосходит машины, отправившие человека в космос.

Капитализм научился не только эксплуатировать, но и интегрировать рабочих в общество. И в этом сила современного капитализма.

Однако зависимость человека от экономической системы никуда не исчезла. Просто она стала более сложной и менее заметной.
— Ожидали ли Вы, что капитализм найдет в себе столь значительные ресурсы для преобразования?
— Признаюсь, в этом вопросе реальность оказалась изобретательнее теории. Действительность всегда богаче схем и теорий.

Я рассматривал капитализм как исключительно динамичную систему, но даже я не предполагал, насколько успешно он научится преодолевать собственные кризисы. Социальное государство, профсоюзы, массовое образование, пенсионные системы, государственное регулирование, цифровые технологии — всё это значительно отсрочило те противоречия, которые в XIX веке казались неизбежными.

Капитализм оказался не зданием, которое рушится от первой трещины, а живым организмом, способным постоянно перестраивать себя. К сожалению, многие исследователи «проспали» метаморфозы исторического развития.

Но цена этой гибкости высока. Система решает старые противоречия, создавая новые. В этом и проявляются тайны истории.

— Вы сделали социальное противоречие источником развития. Какие противоречия современного общества Вы бы выделили?
— Их множество.

Первое — противоречие между беспрецедентным ростом производительности и растущим ощущением незащищенности. Никогда прежде человечество не производило столько богатства, и никогда столь многие люди не боялись завтрашнего дня.

Производство столь большого количества вещей делает ненужным значительную часть людей.
Второе — противоречие между глобальным характером экономики и национальными политическими институтами. Капитал давно пересек границы, тогда как политика по-прежнему остается привязанной к государствам.
Третье — противоречие между свободой и контролем. Человек убежден, что самостоятельно выбирает товары, информацию и образ жизни, однако всё чаще его выбор формируется алгоритмами, платформами и системами рекомендаций.
И наконец, самое любопытное противоречие — общество становится всё более индивидуалистическим, но одновременно всё более зависимым от коллективных цифровых инфраструктур.

— XXI век радикально изменил социальную структуру общества. Какой класс станет буревестником новой революции?
— Если вы ждете, что на историческую сцену вновь выйдет фабричный рабочий с красным знаменем, то, боюсь, вас ждет разочарование. Каждая эпоха выдвигает своих героев.

Главная фигура XXI века — не промышленный рабочий, а человек, живущий в условиях хронической неопределенности. Его сейчас называют по-разному: прекариат, цифровой работник, платформенный занятый, фрилансер.

Он образован, но отнюдь не уверен в будущем. Имеет доступ к огромным объемам информации, тем не менее не обладает реальной властью. Формально свободен, однако постоянно зависит от рейтингов, алгоритмов и платформ. Латентные формы зависимости не менее трагичны.

Именно в этой группе я вижу потенциальный источник крупных социальных изменений.
Но я бы предостерег от одного заблуждения. Революции возникают не потому, что люди бедны. Люди тысячелетиями жили в бедности.

Революции начинаются тогда, когда ожидания растут быстрее возможностей их удовлетворения. Когда для человека закрыты социальные лифты. Хотя они (лифты) публично продекларированы и включены даже в правовую систему. Как говорил один мыслитель, когда вечером не хватает пирожного к ужину.

Поэтому главный революционный субъект будущего — это не самый бедный класс, а класс разочарованных надежд.
— Если новый революционный субъект столь разрознен, способна ли какая-либо партия объединить эти группы?
— Партия сама по себе никогда не создает исторический субъект. Она лишь придает ему устойчивую организационную форму.
В XIX веке рабочие собирались у заводских ворот. Сегодня люди существуют в разных социальных мирах.

Курьер, программист, университетский преподаватель и водитель такси могут испытывать сходные проблемы, но редко осознают общность своих интересов.

Поэтому главная трудность современности заключается не в отсутствии партий, а в отсутствии коллективного сознания.

«Афинская площадь» распалась на переулки.
Возможно, партия будущего будет мало похожа на привычные массовые партии прошлого. Она окажется скорее сетью, чем организацией; платформой, чем штабом; пространством координации, чем дисциплины.

Но никакая партия не сможет объединить людей, если они сами не почувствуют, что сталкиваются с общими противоречиями.
— Не разочаровал ли Вас опыт практической реализации социалистических идей в XX и XXI веках?

— Историк должен быть честным, даже когда речь идет о собственных идеях.
Я писал о свободном развитии человека, а не о всемогуществе бюрократии. Многие режимы, провозглашавшие моё имя, построили системы, которые я сам подверг бы самой суровой критике.

Однако было бы ошибкой судить о теории исключительно по её политическим воплощениям. Христианство нельзя свести к инквизиции, а идеи Просвещения — к якобинскому террору.

Меня разочаровывает не то, что попытки построения социализма сталкивались с трудностями. Меня разочаровывает другое: многие мои последователи перестали анализировать реальность и начали сплошь цитировать тексты. Это уже иная установка.

Любая теория превращается в догму в тот момент, когда перестает задавать вопросы.
Если бы сегодня мне пришлось заново формулировать свой главный тезис, я бы сказал так: философы слишком часто спорят о том, каким должен быть мир, тогда как их задача по-прежнему состоит в том, чтобы понять, каким он стал.

История научила меня видеть изменчивость общественных форм. Экономика — понимать материальные основания человеческой жизни. Философия — задавать вопросы, которые выходят за пределы очевидного.
Но ни одна из этих дисциплин по отдельности не объясняет мой успех.

Главная проблема науки состоит в том, что специалисты слишком часто видят лишь свой участок действительности. Экономист не замечает политики. Политик не понимает экономики. Философ забывает о реальной жизни. Историк порой теряется в деталях прошлого.

Я же пытался увидеть общество как единое целое.
Поэтому, если говорить совсем кратко, своим главным преимуществом я считаю не объем знаний, а способность соединять знания.
— То есть Вы считаете себя универсальным мыслителем?
— Нет. Скорее человеком, который всю жизнь боролся с интеллектуальной ленью. Наука развивается тогда, когда исследователь выходит за пределы собственной дисциплины.

В моё время невозможно было понять общество, не изучая историю, философию, право, экономику и политику одновременно.
Подозреваю, что в XXI веке это стало ещё важнее.

Чтоб грудь раскололась и чтобы, спеша,
Во ад устремилась беглянка-душа.
«Опомнись, скрипач, не шутишь ли ты?
Ведь Бог передал тебе дар красоты.
Ты должен рассеять её во вселенной,
И в танце кружить меж созвездий нетленных».
— Напротив, мой долг —
Черно-алым клинком
Разить тебя в душу, и Бог ни при чём.
Искусство родится в твоей голове
Из адских миазмов во тьме торжестве,
И сердце дырявит, и сводит с ума.
Его подарила мне вечная Тьма.
Она — мои ноты, она — метроном.
Я траурный марш ей пишу день за днём.
Играть всегда, не жалея терций,
Пока сквозь звук не прорвётся сердце».
Терзает скрипач скрипку.
Русая прядь гибка.
К. Маркс. Скрипач (Der Spieler)

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Интервью, которого не могло быть.
Но как интересно было бы услышать реакцию титанов на современность. Бродит ли призрак по интернету?

За столом с Карлом Марксом наш постоянный автор — доктор социологических наук, профессор Агамали МАМЕДОВ, который и задумал этот проект.

— Профессор, любите ли Вы по-прежнему пролетариат? Не разочаровал ли он вас?

— Любовь — не вполне научная категория. Это не мой стиль познания. Я никогда не идеализировал пролетариат. Ошибка многих моих последователей заключалась в том, что они превратили рабочий класс в некое подобие святого, который всегда выступает триггером истории.

Между тем пролетариат интересовал меня не как нравственный идеал, а в первую очередь как историческая сила.

Разочарован ли я? Скорее удивлен. Рабочий XIX века был лишен почти всего, кроме собственной рабочей силы. И ему и впрямь нечего было терять. Рабочий XXI века владеет автомобилем, ипотекой, акциями пенсионного фонда и смартфоном, который по вычислительной мощности превосходит машины, отправившие человека в космос.

Капитализм научился не только эксплуатировать, но и интегрировать рабочих в общество. И в этом сила современного капитализма.

Однако зависимость человека от экономической системы никуда не исчезла. Просто она стала более сложной и менее заметной.
— Ожидали ли Вы, что капитализм найдет в себе столь значительные ресурсы для преобразования?
— Признаюсь, в этом вопросе реальность оказалась изобретательнее теории. Действительность всегда богаче схем и теорий.

Я рассматривал капитализм как исключительно динамичную систему, но даже я не предполагал, насколько успешно он научится преодолевать собственные кризисы. Социальное государство, профсоюзы, массовое образование, пенсионные системы, государственное регулирование, цифровые технологии — всё это значительно отсрочило те противоречия, которые в XIX веке казались неизбежными.

Капитализм оказался не зданием, которое рушится от первой трещины, а живым организмом, способным постоянно перестраивать себя. К сожалению, многие исследователи «проспали» метаморфозы исторического развития.

Но цена этой гибкости высока. Система решает старые противоречия, создавая новые. В этом и проявляются тайны истории.

— Вы сделали социальное противоречие источником развития. Какие противоречия современного общества Вы бы выделили?
— Их множество.

Первое — противоречие между беспрецедентным ростом производительности и растущим ощущением незащищенности. Никогда прежде человечество не производило столько богатства, и никогда столь многие люди не боялись завтрашнего дня.

Производство столь большого количества вещей делает ненужным значительную часть людей.
Второе — противоречие между глобальным характером экономики и национальными политическими институтами. Капитал давно пересек границы, тогда как политика по-прежнему остается привязанной к государствам.
Третье — противоречие между свободой и контролем. Человек убежден, что самостоятельно выбирает товары, информацию и образ жизни, однако всё чаще его выбор формируется алгоритмами, платформами и системами рекомендаций.
И наконец, самое любопытное противоречие — общество становится всё более индивидуалистическим, но одновременно всё более зависимым от коллективных цифровых инфраструктур.

— XXI век радикально изменил социальную структуру общества. Какой класс станет буревестником новой революции?
— Если вы ждете, что на историческую сцену вновь выйдет фабричный рабочий с красным знаменем, то, боюсь, вас ждет разочарование. Каждая эпоха выдвигает своих героев.

Главная фигура XXI века — не промышленный рабочий, а человек, живущий в условиях хронической неопределенности. Его сейчас называют по-разному: прекариат, цифровой работник, платформенный занятый, фрилансер.

Он образован, но отнюдь не уверен в будущем. Имеет доступ к огромным объемам информации, тем не менее не обладает реальной властью. Формально свободен, однако постоянно зависит от рейтингов, алгоритмов и платформ. Латентные формы зависимости не менее трагичны.

Именно в этой группе я вижу потенциальный источник крупных социальных изменений.
Но я бы предостерег от одного заблуждения. Революции возникают не потому, что люди бедны. Люди тысячелетиями жили в бедности.

Революции начинаются тогда, когда ожидания растут быстрее возможностей их удовлетворения. Когда для человека закрыты социальные лифты. Хотя они (лифты) публично продекларированы и включены даже в правовую систему. Как говорил один мыслитель, когда вечером не хватает пирожного к ужину.

Поэтому главный революционный субъект будущего — это не самый бедный класс, а класс разочарованных надежд.
— Если новый революционный субъект столь разрознен, способна ли какая-либо партия объединить эти группы?
— Партия сама по себе никогда не создает исторический субъект. Она лишь придает ему устойчивую организационную форму.
В XIX веке рабочие собирались у заводских ворот. Сегодня люди существуют в разных социальных мирах.

Курьер, программист, университетский преподаватель и водитель такси могут испытывать сходные проблемы, но редко осознают общность своих интересов.

Поэтому главная трудность современности заключается не в отсутствии партий, а в отсутствии коллективного сознания.

«Афинская площадь» распалась на переулки.
Возможно, партия будущего будет мало похожа на привычные массовые партии прошлого. Она окажется скорее сетью, чем организацией; платформой, чем штабом; пространством координации, чем дисциплины.

Но никакая партия не сможет объединить людей, если они сами не почувствуют, что сталкиваются с общими противоречиями.
— Не разочаровал ли Вас опыт практической реализации социалистических идей в XX и XXI веках?

— Историк должен быть честным, даже когда речь идет о собственных идеях.
Я писал о свободном развитии человека, а не о всемогуществе бюрократии. Многие режимы, провозглашавшие моё имя, построили системы, которые я сам подверг бы самой суровой критике.

Однако было бы ошибкой судить о теории исключительно по её политическим воплощениям. Христианство нельзя свести к инквизиции, а идеи Просвещения — к якобинскому террору.

Меня разочаровывает не то, что попытки построения социализма сталкивались с трудностями. Меня разочаровывает другое: многие мои последователи перестали анализировать реальность и начали сплошь цитировать тексты. Это уже иная установка.

Любая теория превращается в догму в тот момент, когда перестает задавать вопросы.
Если бы сегодня мне пришлось заново формулировать свой главный тезис, я бы сказал так: философы слишком часто спорят о том, каким должен быть мир, тогда как их задача по-прежнему состоит в том, чтобы понять, каким он стал.

История научила меня видеть изменчивость общественных форм. Экономика — понимать материальные основания человеческой жизни. Философия — задавать вопросы, которые выходят за пределы очевидного.
Но ни одна из этих дисциплин по отдельности не объясняет мой успех.

Главная проблема науки состоит в том, что специалисты слишком часто видят лишь свой участок действительности. Экономист не замечает политики. Политик не понимает экономики. Философ забывает о реальной жизни. Историк порой теряется в деталях прошлого.

Я же пытался увидеть общество как единое целое.
Поэтому, если говорить совсем кратко, своим главным преимуществом я считаю не объем знаний, а способность соединять знания.
— То есть Вы считаете себя универсальным мыслителем?
— Нет. Скорее человеком, который всю жизнь боролся с интеллектуальной ленью. Наука развивается тогда, когда исследователь выходит за пределы собственной дисциплины.

В моё время невозможно было понять общество, не изучая историю, философию, право, экономику и политику одновременно.
Подозреваю, что в XXI веке это стало ещё важнее.

Чтоб грудь раскололась и чтобы, спеша,
Во ад устремилась беглянка-душа.
«Опомнись, скрипач, не шутишь ли ты?
Ведь Бог передал тебе дар красоты.
Ты должен рассеять её во вселенной,
И в танце кружить меж созвездий нетленных».
— Напротив, мой долг —
Черно-алым клинком
Разить тебя в душу, и Бог ни при чём.
Искусство родится в твоей голове
Из адских миазмов во тьме торжестве,
И сердце дырявит, и сводит с ума.
Его подарила мне вечная Тьма.
Она — мои ноты, она — метроном.
Я траурный марш ей пишу день за днём.
Играть всегда, не жалея терций,
Пока сквозь звук не прорвётся сердце».
Терзает скрипач скрипку.
Русая прядь гибка.
К. Маркс. Скрипач (Der Spieler)

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Uşaqlığımla bağlı o qədər xatirələrim var ki, bilmirəm hansından başlayım, hansını yazım. Bəzi xatirələr zaman keçdikcə unudulub, bəziləri isə illər ötsə də yaddaşımdan silinməyib. Elə hadisələr var ki, uşaqlıq şüurunda açdığı iz ömür boyu insanın içində qalır.

Mənim üçün kəndim yalnız doğulduğum yer deyildi. Orada ata-anam, ailəm, qohumlarım yaşayırdı. Bütün dünyam həmin kənddən ibarət idi. Uşaqlıq təsəvvürümdə kəndimizin hüdudlarından kənarda başqa bir həyatın mövcudluğu haqqında təsəvvürüm yox idi. Hər şey sadə və adi idi. İnsanlar həyatını yaşayırdı. O insanların arasında yaxşısı da vardı, zalımı da, nikbini də, pessimisti də.

Təxminən doqquz-on yaşım olardı. Adi, yeknəsək həyatıma rəng qatan yeganə məkan həvəslə getdiyim, təfəkkürümdə mənim üçün yeni bir dünya açan məktəb idi. Sıxıldığım həyatdan xilas yolunu məhz burada, müəllimlərimin dilində, kitablarda axtarırdım. Və zənnimdə yanılmadım...

Həmin illərdə baş verən bir hadisə məktəbdən də, uşaqlıq illərinin qayğısızlığından da güclü təsir bağışladı və yaddaşıma əbədi həkk olundu.

Qonşuluğumuzda Diləfruz adlı bir qız yaşayırdı, tibb bacısı idi. Savadlı, nəcib və sakit təbiətli bir xanım kimi tanınırdı. Anası ilə atam qohum idilər. Kifayət qədər böyük ailə idilər. Atası kobud və sərt adam olsa da, anası müdrik qadın idi.

Kənddə həyat öz axarı ilə gedirdi. Bir gün baş verənlərdən kənd silkələndi, söhbət, pıçha-pıç, dedi-qodu. Allah heç kimə göstərməsin. Diləfruz yoxa çıxmışdı. Qızı gördüm deyən yox idi. Ailəsi, candan yanan kənd adamları hər yerdə onu axtarırdılar. Amma qız elə bil ərşə çəkilmişdi. Hamı narahat idi.

Bu hadisəyə nikbinliklə baxan da var idi, fikirləşirdilər ki, bəlkə istədiyinə qoşulub qaçıb. Kimi isə ən pis ehtimallardan danışırdı.

Diləfruzun ailəsi isə çarəsizlik içində idi. Onu qonşu kəndlərdə, dərələrdə, su kanallarında axtarırdılar.

Aradan nə qədər vaxt keçdiyini dəqiq xatırlamıram — bəlkə bir həftə, bəlkə on gün.

Bir gün kənd yenidən ayağa qalxdı.

Diləfruzun cansız bədəni kəndin yaxınlığından keçən, hamının "Təzə arx" adlandırdığı su kanalından tapılmışdı. Ən dəhşətlisi isə onun ağappaq mələfəyə bürünmüş vəziyyətdə tapılması idi.

Bu xəbər uşaq dünyamı alt-üst etdi.

Başa düşə bilmirdim: gənc, savadlı, həyatının ən gözəl çağında olan bir insan niyə öz həyatına son versin? Niyə özünü suya atsın? Bu suallar təkcə məni deyil, bütün kənd sakinlərini düşündürürdü. Amma həmin sualların cavabını yalnız Diləfruz bilirdi. O isə sirrini özü ilə aparmışdı.

Məni ən çox düşündürən isə başqa bir məqam idi — onun ağ mələfəyə bürünməsi. Uşaq ağlımla bunun mənasını tapmağa çalışırdım. Günlərlə düşündüm, amma cavab tapa bilmədim.

Nəhayət, bir gün cəsarətimi toplayıb anamdan soruşdum.

Anam əvvəlcə söhbəti dəyişmək istədi:
— Ay qız, sən hələ uşaqsan, öz işinlə məşğul ol.

Amma gördü ki, bu hadisə məni dərindən sarsıdıb. Bir qədər susduqdan sonra izah etdi:
— Yazıq qız bakirə idi. Ağ mələfəyə bürünməklə demək istəyib ki, namusuna heç kəs toxunmayıb, bu qərarı öz iradəsi ilə verib.

Anamın bu sözləri məndə qəribə hisslər oyatdı. O vaxta qədər anlamadığım bir dünyanın qapısı sanki üzümə açıldı. Uşaq təfəkkürüm bunu nə qəbul edə bilir, nə də rədd edirdi. Uzun müddət həmin mənzərəni, həmin ağ mələfəni və anamın sözlərini unuda bilmədim.

İllər keçib.

Bu gün də Diləfruzun niyə belə bir qərar verdiyini bilmirəm. Bəlkə heç vaxt bilməyəcəyəm. Amma o hadisə mənə həyatın görünəndən daha mürəkkəb olduğunu öyrətdi. İnsanların içində hansı ağrıların, hansı sirlərin gizləndiyini heç vaxt tam bilmək olmur.

Uşaq vaxtı mən bu hərəkətə bir növ cəsarət kimi baxırdım. İndi isə düşünürəm ki, bu, bəlkə də, köməyə ehtiyacı olan bir insanın səssiz fəryadı idi. Hər halda, ağ örtüyə bürünən o qız uşaqlıq yaddaşımın ən ağrılı və ən sirli xatirələrindən biri olaraq qalır.

Səadət Hakıyeva

P.S. İnsanın həyatında rastlaşdığı və başına gələn hadisələr onun üçün həyat dərsinə çevrilir.

Uşaqlığımla bağlı o qədər xatirələrim var ki, bilmirəm hansından başlayım, hansını yazım. Bəzi xatirələr zaman keçdikcə unudulub, bəziləri isə illər ötsə də yaddaşımdan silinməyib. Elə hadisələr var ki, uşaqlıq şüurunda açdığı iz ömür boyu insanın içində qalır.

Mənim üçün kəndim yalnız doğulduğum yer deyildi. Orada ata-anam, ailəm, qohumlarım yaşayırdı. Bütün dünyam həmin kənddən ibarət idi. Uşaqlıq təsəvvürümdə kəndimizin hüdudlarından kənarda başqa bir həyatın mövcudluğu haqqında təsəvvürüm yox idi. Hər şey sadə və adi idi. İnsanlar həyatını yaşayırdı. O insanların arasında yaxşısı da vardı, zalımı da, nikbini də, pessimisti də.

Təxminən doqquz-on yaşım olardı. Adi, yeknəsək həyatıma rəng qatan yeganə məkan həvəslə getdiyim, təfəkkürümdə mənim üçün yeni bir dünya açan məktəb idi. Sıxıldığım həyatdan xilas yolunu məhz burada, müəllimlərimin dilində, kitablarda axtarırdım. Və zənnimdə yanılmadım...

Həmin illərdə baş verən bir hadisə məktəbdən də, uşaqlıq illərinin qayğısızlığından da güclü təsir bağışladı və yaddaşıma əbədi həkk olundu.

Qonşuluğumuzda Diləfruz adlı bir qız yaşayırdı, tibb bacısı idi. Savadlı, nəcib və sakit təbiətli bir xanım kimi tanınırdı. Anası ilə atam qohum idilər. Kifayət qədər böyük ailə idilər. Atası kobud və sərt adam olsa da, anası müdrik qadın idi.

Kənddə həyat öz axarı ilə gedirdi. Bir gün baş verənlərdən kənd silkələndi, söhbət, pıçha-pıç, dedi-qodu. Allah heç kimə göstərməsin. Diləfruz yoxa çıxmışdı. Qızı gördüm deyən yox idi. Ailəsi, candan yanan kənd adamları hər yerdə onu axtarırdılar. Amma qız elə bil ərşə çəkilmişdi. Hamı narahat idi.

Bu hadisəyə nikbinliklə baxan da var idi, fikirləşirdilər ki, bəlkə istədiyinə qoşulub qaçıb. Kimi isə ən pis ehtimallardan danışırdı.

Diləfruzun ailəsi isə çarəsizlik içində idi. Onu qonşu kəndlərdə, dərələrdə, su kanallarında axtarırdılar.

Aradan nə qədər vaxt keçdiyini dəqiq xatırlamıram — bəlkə bir həftə, bəlkə on gün.

Bir gün kənd yenidən ayağa qalxdı.

Diləfruzun cansız bədəni kəndin yaxınlığından keçən, hamının "Təzə arx" adlandırdığı su kanalından tapılmışdı. Ən dəhşətlisi isə onun ağappaq mələfəyə bürünmüş vəziyyətdə tapılması idi.

Bu xəbər uşaq dünyamı alt-üst etdi.

Başa düşə bilmirdim: gənc, savadlı, həyatının ən gözəl çağında olan bir insan niyə öz həyatına son versin? Niyə özünü suya atsın? Bu suallar təkcə məni deyil, bütün kənd sakinlərini düşündürürdü. Amma həmin sualların cavabını yalnız Diləfruz bilirdi. O isə sirrini özü ilə aparmışdı.

Məni ən çox düşündürən isə başqa bir məqam idi — onun ağ mələfəyə bürünməsi. Uşaq ağlımla bunun mənasını tapmağa çalışırdım. Günlərlə düşündüm, amma cavab tapa bilmədim.

Nəhayət, bir gün cəsarətimi toplayıb anamdan soruşdum.

Anam əvvəlcə söhbəti dəyişmək istədi:
— Ay qız, sən hələ uşaqsan, öz işinlə məşğul ol.

Amma gördü ki, bu hadisə məni dərindən sarsıdıb. Bir qədər susduqdan sonra izah etdi:
— Yazıq qız bakirə idi. Ağ mələfəyə bürünməklə demək istəyib ki, namusuna heç kəs toxunmayıb, bu qərarı öz iradəsi ilə verib.

Anamın bu sözləri məndə qəribə hisslər oyatdı. O vaxta qədər anlamadığım bir dünyanın qapısı sanki üzümə açıldı. Uşaq təfəkkürüm bunu nə qəbul edə bilir, nə də rədd edirdi. Uzun müddət həmin mənzərəni, həmin ağ mələfəni və anamın sözlərini unuda bilmədim.

İllər keçib.

Bu gün də Diləfruzun niyə belə bir qərar verdiyini bilmirəm. Bəlkə heç vaxt bilməyəcəyəm. Amma o hadisə mənə həyatın görünəndən daha mürəkkəb olduğunu öyrətdi. İnsanların içində hansı ağrıların, hansı sirlərin gizləndiyini heç vaxt tam bilmək olmur.

Uşaq vaxtı mən bu hərəkətə bir növ cəsarət kimi baxırdım. İndi isə düşünürəm ki, bu, bəlkə də, köməyə ehtiyacı olan bir insanın səssiz fəryadı idi. Hər halda, ağ örtüyə bürünən o qız uşaqlıq yaddaşımın ən ağrılı və ən sirli xatirələrindən biri olaraq qalır.

Səadət Hakıyeva

P.S. İnsanın həyatında rastlaşdığı və başına gələn hadisələr onun üçün həyat dərsinə çevrilir.

Uşaqlığımla bağlı o qədər xatirələrim var ki, bilmirəm hansından başlayım, hansını yazım. Bəzi xatirələr zaman keçdikcə unudulub, bəziləri isə illər ötsə də yaddaşımdan silinməyib. Elə hadisələr var ki, uşaqlıq şüurunda açdığı iz ömür boyu insanın içində qalır.

Mənim üçün kəndim yalnız doğulduğum yer deyildi. Orada ata-anam, ailəm, qohumlarım yaşayırdı. Bütün dünyam həmin kənddən ibarət idi. Uşaqlıq təsəvvürümdə kəndimizin hüdudlarından kənarda başqa bir həyatın mövcudluğu haqqında təsəvvürüm yox idi. Hər şey sadə və adi idi. İnsanlar həyatını yaşayırdı. O insanların arasında yaxşısı da vardı, zalımı da, nikbini də, pessimisti də.

Təxminən doqquz-on yaşım olardı. Adi, yeknəsək həyatıma rəng qatan yeganə məkan həvəslə getdiyim, təfəkkürümdə mənim üçün yeni bir dünya açan məktəb idi. Sıxıldığım həyatdan xilas yolunu məhz burada, müəllimlərimin dilində, kitablarda axtarırdım. Və zənnimdə yanılmadım...

Həmin illərdə baş verən bir hadisə məktəbdən də, uşaqlıq illərinin qayğısızlığından da güclü təsir bağışladı və yaddaşıma əbədi həkk olundu.

Qonşuluğumuzda Diləfruz adlı bir qız yaşayırdı, tibb bacısı idi. Savadlı, nəcib və sakit təbiətli bir xanım kimi tanınırdı. Anası ilə atam qohum idilər. Kifayət qədər böyük ailə idilər. Atası kobud və sərt adam olsa da, anası müdrik qadın idi.

Kənddə həyat öz axarı ilə gedirdi. Bir gün baş verənlərdən kənd silkələndi, söhbət, pıçha-pıç, dedi-qodu. Allah heç kimə göstərməsin. Diləfruz yoxa çıxmışdı. Qızı gördüm deyən yox idi. Ailəsi, candan yanan kənd adamları hər yerdə onu axtarırdılar. Amma qız elə bil ərşə çəkilmişdi. Hamı narahat idi.

Bu hadisəyə nikbinliklə baxan da var idi, fikirləşirdilər ki, bəlkə istədiyinə qoşulub qaçıb. Kimi isə ən pis ehtimallardan danışırdı.

Diləfruzun ailəsi isə çarəsizlik içində idi. Onu qonşu kəndlərdə, dərələrdə, su kanallarında axtarırdılar.

Aradan nə qədər vaxt keçdiyini dəqiq xatırlamıram — bəlkə bir həftə, bəlkə on gün.

Bir gün kənd yenidən ayağa qalxdı.

Diləfruzun cansız bədəni kəndin yaxınlığından keçən, hamının "Təzə arx" adlandırdığı su kanalından tapılmışdı. Ən dəhşətlisi isə onun ağappaq mələfəyə bürünmüş vəziyyətdə tapılması idi.

Bu xəbər uşaq dünyamı alt-üst etdi.

Başa düşə bilmirdim: gənc, savadlı, həyatının ən gözəl çağında olan bir insan niyə öz həyatına son versin? Niyə özünü suya atsın? Bu suallar təkcə məni deyil, bütün kənd sakinlərini düşündürürdü. Amma həmin sualların cavabını yalnız Diləfruz bilirdi. O isə sirrini özü ilə aparmışdı.

Məni ən çox düşündürən isə başqa bir məqam idi — onun ağ mələfəyə bürünməsi. Uşaq ağlımla bunun mənasını tapmağa çalışırdım. Günlərlə düşündüm, amma cavab tapa bilmədim.

Nəhayət, bir gün cəsarətimi toplayıb anamdan soruşdum.

Anam əvvəlcə söhbəti dəyişmək istədi:
— Ay qız, sən hələ uşaqsan, öz işinlə məşğul ol.

Amma gördü ki, bu hadisə məni dərindən sarsıdıb. Bir qədər susduqdan sonra izah etdi:
— Yazıq qız bakirə idi. Ağ mələfəyə bürünməklə demək istəyib ki, namusuna heç kəs toxunmayıb, bu qərarı öz iradəsi ilə verib.

Anamın bu sözləri məndə qəribə hisslər oyatdı. O vaxta qədər anlamadığım bir dünyanın qapısı sanki üzümə açıldı. Uşaq təfəkkürüm bunu nə qəbul edə bilir, nə də rədd edirdi. Uzun müddət həmin mənzərəni, həmin ağ mələfəni və anamın sözlərini unuda bilmədim.

İllər keçib.

Bu gün də Diləfruzun niyə belə bir qərar verdiyini bilmirəm. Bəlkə heç vaxt bilməyəcəyəm. Amma o hadisə mənə həyatın görünəndən daha mürəkkəb olduğunu öyrətdi. İnsanların içində hansı ağrıların, hansı sirlərin gizləndiyini heç vaxt tam bilmək olmur.

Uşaq vaxtı mən bu hərəkətə bir növ cəsarət kimi baxırdım. İndi isə düşünürəm ki, bu, bəlkə də, köməyə ehtiyacı olan bir insanın səssiz fəryadı idi. Hər halda, ağ örtüyə bürünən o qız uşaqlıq yaddaşımın ən ağrılı və ən sirli xatirələrindən biri olaraq qalır.

Səadət Hakıyeva

P.S. İnsanın həyatında rastlaşdığı və başına gələn hadisələr onun üçün həyat dərsinə çevrilir.

Под старость глаза перемещаются со лба на затылок:
начинаешь смотреть назад и ничего не видеть впереди,
то есть живешь воспоминаниями, а не надеждами.
Ключевский Василий Осипович, русский историк

Ночь была тяжелой. Впрочем, в комнате ожидания всегда пахло одинаково: дешевым кофе, мокрой одеждой и чужой тревогой. Именно чужой. Не своей. Люди менялись, страны менялись, катастрофы менялись —запах оставался. Запах был неподвластен времени.

Старый вентиляционный блок под потолком дрожал с хрипом, будто задыхался. Лампа у стойки регистрации мигала каждые двадцать секунд. Координатор давно собирался написать заявку на ремонт, но здесь ничего не ремонтировали вовремя. Это место существовало как временное уже почти пятнадцать лет.

Выделенное однажды для экстренных нужд, оно оказалось постоянно востребованным. Времена такие настали.

На стенах висели одинаковые плакаты на пяти языках: «Сохраняйте спокойствие». «Вам помогут». «Ваше дело рассматривается». Люди читали их с одинаковым выражением обреченности. Даже вчитывались, пытаясь получить ответ именно на свой «уникальный» случай.

За стеклянной перегородкой женщина в спортивной куртке спала сидя, не выпуская из рук детский рюкзак. Рядом мальчик лет шести всматривался в экран выключенного телевизора так внимательно, словно там еще оставалось что-то важное. Но… увы, он и включенным-то уже не вселял надежду.;>
Координатор налил себе ;>N-ую чашку кофе из автомата. Жидкость пахла пережженным пластиком. Но альтернативы этому не кофе не было.

Три сорок семь.
Самое плохое время ночи.
В это время человек уже не верит, что дотянет до утра. Ибо поток людей с искореженной судьбой не иссякает. Ночь всегда была вместилищем тревог.

Он работал здесь двенадцать лет. Формально его должность называлась длинно и бессмысленно: Координатор адаптационных процедур. На деле — встречал тех, кому больше некуда возвращаться.

После войн. После исчезновений. После обменов. После внезапно закрытых границ. После новостей, которые ломают человеку жизнь быстрее, чем пуля.

Главное правило было простым: не задавать лишних вопросов. Иногда человеку нужен не разговор. А стакан горячего чая. И тишина. Или просто чужое присутствие.
Он давно научился узнавать тех, кто еще выдержит, и тех, кто уже нет.

Первые все время говорили. Вторые — наоборот. Но объединяла всех сутулость и уныние в глазах. Тоска по былой жизни.
В ту ночь старика привезли около трех.

Без документов. Без телефона. Без вещей. Всё, как водится. Только маленький потертый кожаный футляр в кармане пальто.

Сотрудник пограничной службы бросил на стойку временный бланк:
— Нашли в транзитной зоне. Сидел почти сутки. Ни на что не реагировал.
— Язык?
— Все языки, кажется. Причем, на хорошем уровне.;>
— Родственники?
— Никого.
Пограничник помолчал и добавил тише:
— Странный он какой-то. Повнимательней приглядитесь.

Старик сидел неподвижно. Серое пальто. Старомодный шерстяной шарф. Очень спокойное лицо. В этой комнате это было редкостью. И глаза человека, который слишком много видел и уже перестал удивляться.
— Доброй ночи, – сказал он.
— Скорее утра.
— Нет, – мягко ответил старик. – До утра человечество еще не дожило.

Координатор поднял глаза. Такие фразы обычно произносят либо сумасшедшие, либо люди, слишком долго разговаривавшие с властью. Иногда это одно и то же.
Он поставил перед стариком чай.

Тот осторожно взял стакан двумя руками, словно грел не пальцы, а память. А потом вдруг сказал:
— Здесь часы отстают.

Координатор машинально посмотрел на стену.
Старые круглые часы действительно стабильно опаздывали минут на семь. Их пытались чинить дважды. Без толку.
— Давно уже, – ответил он.
Старик едва заметно улыбнулся.
— Это не часы. Просто здесь время не хочет идти дальше.

За окном моросил дождь. Тоже радости не добавляло.
Где-то за стеной кашлял ребенок. По коридору прокатили металлическую тележку с одеялами.

И вдруг Координатор отчетливо почувствовал: ему не нравится присутствие этого человека. Без причины. Просто не нравится. Как не нравится слишком глубокая вода. Или пустой ночной перрон.

Старик молчал почти час.
Потом неожиданно и совсем не к месту спросил:
— Люди всё еще боятся тишины?
— Сейчас люди всего боятся.

— Нет, – покачал головой старик. – Раньше человек боялся прежде всего смерти. Теперь же он боится остаться без шума.

Он говорил спокойно. Координатор был уверен, что старика слышно всюду. Хотя вещалось всё без пафоса. Так врач сообщает диагноз, который уже невозможно изменить.

Странности начались на третью ночь.
Старик почти не спал. Иногда сидел неподвижно по несколько часов, будто прислушивался к чему-то далекому.

И вот заговорил. Он с пугающей точностью называл даты катастроф. Упоминал фамилии давно забытых министров. Говорил о закрытых операциях так, словно присутствовал на совещаниях.

На четвёртую ночь он вдруг сказал:
— Женщина с короткими темными волосами все-таки любила вас.
У Координатора похолодели руки. Софи. О ней здесь не знал никто. Он ни разу не произносил ее имя вслух за последние двадцать лет.
— Кто вы такой?

Старик долго смотрел на него снисходительно. Почти сочувственно.
— Человек, который слишком долго работал со страхом.

После этого Координатор начал замечать странности.
Сначала мелочи. В комнате ожидания стали чаще отключаться экраны. На мониторах появлялись помехи.

Один раз в новостной ленте на секунду возникла черная строка: «Уровень тревоги недостаточен». Через мгновение все исчезло.

Он решил, что устал. Немудрено.
Потом пропали записи с камер за три часа. Вслед за тем охранник сообщил, что видел старика в коридоре на четвертом этаже, хотя тот все время сидел внизу.

А женщина из ночной смены тихо спросила:
— Вы уверены, что он вообще зарегистрирован?
На шестой день старик разговорился.
— Мы ничего не создавали, – устало говорил он. – Катастрофы прекрасно происходят сами. Увы. Мы лишь распределяли тревогу. Усиливали. Ослабляли. Направляли.
— Кто это «мы»?
Старик пожал плечами:
— Люди, которые считали себя единственно взрослыми.

Он усмехнулся:
— Самое забавное произошло позже. Когда оказалось, что люди уже не хотят жить без страха.

Он говорил тихо, спокойно, но Координатору вдруг стало трудно дышать.
— Человек просыпается и первым делом проверяет новости. Обновляет ленту. Ищет подтверждение катастрофы. Тревога стала доказательством существования. Я боюсь — следовательно, живу.

На страх можно свалить буквально все. Так легче всем.
Координатор хотел возразить. Но не смог. Уж слишком властным был этот тихий голос. А еще и потому, что и сам каждое утро делал именно так.

На седьмой день старик исчез. Просто исчез.
Без шума.
Без следов.
Без записей камер.

Ночной охранник клялся, что никто не выходил. На столе остался только мутный стакан с остатками дешевого чая и сложенный лист бумаги.

Координатор развернул его.
«Когда человек перестает бояться будущего, власть над ним заканчивается».

Он долго смотрел на строчки.
А потом заметил ниже еще одну фразу. Другим почерком. Своим собственным. «Поэтому будущее и отменили».
В этот момент свет мигнул.

Мониторы одновременно погасли. И часы на стене остановились окончательно.
Из ящика Пандоры, где скрывались все злосчастья человечества,
древние греки последней выпустили надежду
как самую грозную из казней.
Камю Альбер, французский прозаик, философ, эссеист, публицист

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Ночь была тяжелой. Впрочем, в комнате ожидания всегда пахло одинаково: дешевым кофе, мокрой одеждой и чужой тревогой. Именно чужой. Не своей. Люди менялись, страны менялись, катастрофы менялись —запах оставался. Запах был неподвластен времени.

Старый вентиляционный блок под потолком дрожал с хрипом, будто задыхался. Лампа у стойки регистрации мигала каждые двадцать секунд. Координатор давно собирался написать заявку на ремонт, но здесь ничего не ремонтировали вовремя. Это место существовало как временное уже почти пятнадцать лет.

Выделенное однажды для экстренных нужд, оно оказалось постоянно востребованным. Времена такие настали.

На стенах висели одинаковые плакаты на пяти языках: «Сохраняйте спокойствие». «Вам помогут». «Ваше дело рассматривается». Люди читали их с одинаковым выражением обреченности. Даже вчитывались, пытаясь получить ответ именно на свой «уникальный» случай.

За стеклянной перегородкой женщина в спортивной куртке спала сидя, не выпуская из рук детский рюкзак. Рядом мальчик лет шести всматривался в экран выключенного телевизора так внимательно, словно там еще оставалось что-то важное. Но… увы, он и включенным-то уже не вселял надежду.;>
Координатор налил себе ;>N-ую чашку кофе из автомата. Жидкость пахла пережженным пластиком. Но альтернативы этому не кофе не было.

Три сорок семь.
Самое плохое время ночи.
В это время человек уже не верит, что дотянет до утра. Ибо поток людей с искореженной судьбой не иссякает. Ночь всегда была вместилищем тревог.

Он работал здесь двенадцать лет. Формально его должность называлась длинно и бессмысленно: Координатор адаптационных процедур. На деле — встречал тех, кому больше некуда возвращаться.

После войн. После исчезновений. После обменов. После внезапно закрытых границ. После новостей, которые ломают человеку жизнь быстрее, чем пуля.

Главное правило было простым: не задавать лишних вопросов. Иногда человеку нужен не разговор. А стакан горячего чая. И тишина. Или просто чужое присутствие.
Он давно научился узнавать тех, кто еще выдержит, и тех, кто уже нет.

Первые все время говорили. Вторые — наоборот. Но объединяла всех сутулость и уныние в глазах. Тоска по былой жизни.
В ту ночь старика привезли около трех.

Без документов. Без телефона. Без вещей. Всё, как водится. Только маленький потертый кожаный футляр в кармане пальто.

Сотрудник пограничной службы бросил на стойку временный бланк:
— Нашли в транзитной зоне. Сидел почти сутки. Ни на что не реагировал.
— Язык?
— Все языки, кажется. Причем, на хорошем уровне.;>
— Родственники?
— Никого.
Пограничник помолчал и добавил тише:
— Странный он какой-то. Повнимательней приглядитесь.

Старик сидел неподвижно. Серое пальто. Старомодный шерстяной шарф. Очень спокойное лицо. В этой комнате это было редкостью. И глаза человека, который слишком много видел и уже перестал удивляться.
— Доброй ночи, – сказал он.
— Скорее утра.
— Нет, – мягко ответил старик. – До утра человечество еще не дожило.

Координатор поднял глаза. Такие фразы обычно произносят либо сумасшедшие, либо люди, слишком долго разговаривавшие с властью. Иногда это одно и то же.
Он поставил перед стариком чай.

Тот осторожно взял стакан двумя руками, словно грел не пальцы, а память. А потом вдруг сказал:
— Здесь часы отстают.

Координатор машинально посмотрел на стену.
Старые круглые часы действительно стабильно опаздывали минут на семь. Их пытались чинить дважды. Без толку.
— Давно уже, – ответил он.
Старик едва заметно улыбнулся.
— Это не часы. Просто здесь время не хочет идти дальше.

За окном моросил дождь. Тоже радости не добавляло.
Где-то за стеной кашлял ребенок. По коридору прокатили металлическую тележку с одеялами.

И вдруг Координатор отчетливо почувствовал: ему не нравится присутствие этого человека. Без причины. Просто не нравится. Как не нравится слишком глубокая вода. Или пустой ночной перрон.

Старик молчал почти час.
Потом неожиданно и совсем не к месту спросил:
— Люди всё еще боятся тишины?
— Сейчас люди всего боятся.

— Нет, – покачал головой старик. – Раньше человек боялся прежде всего смерти. Теперь же он боится остаться без шума.

Он говорил спокойно. Координатор был уверен, что старика слышно всюду. Хотя вещалось всё без пафоса. Так врач сообщает диагноз, который уже невозможно изменить.

Странности начались на третью ночь.
Старик почти не спал. Иногда сидел неподвижно по несколько часов, будто прислушивался к чему-то далекому.

И вот заговорил. Он с пугающей точностью называл даты катастроф. Упоминал фамилии давно забытых министров. Говорил о закрытых операциях так, словно присутствовал на совещаниях.

На четвёртую ночь он вдруг сказал:
— Женщина с короткими темными волосами все-таки любила вас.
У Координатора похолодели руки. Софи. О ней здесь не знал никто. Он ни разу не произносил ее имя вслух за последние двадцать лет.
— Кто вы такой?

Старик долго смотрел на него снисходительно. Почти сочувственно.
— Человек, который слишком долго работал со страхом.

После этого Координатор начал замечать странности.
Сначала мелочи. В комнате ожидания стали чаще отключаться экраны. На мониторах появлялись помехи.

Один раз в новостной ленте на секунду возникла черная строка: «Уровень тревоги недостаточен». Через мгновение все исчезло.

Он решил, что устал. Немудрено.
Потом пропали записи с камер за три часа. Вслед за тем охранник сообщил, что видел старика в коридоре на четвертом этаже, хотя тот все время сидел внизу.

А женщина из ночной смены тихо спросила:
— Вы уверены, что он вообще зарегистрирован?
На шестой день старик разговорился.
— Мы ничего не создавали, – устало говорил он. – Катастрофы прекрасно происходят сами. Увы. Мы лишь распределяли тревогу. Усиливали. Ослабляли. Направляли.
— Кто это «мы»?
Старик пожал плечами:
— Люди, которые считали себя единственно взрослыми.

Он усмехнулся:
— Самое забавное произошло позже. Когда оказалось, что люди уже не хотят жить без страха.

Он говорил тихо, спокойно, но Координатору вдруг стало трудно дышать.
— Человек просыпается и первым делом проверяет новости. Обновляет ленту. Ищет подтверждение катастрофы. Тревога стала доказательством существования. Я боюсь — следовательно, живу.

На страх можно свалить буквально все. Так легче всем.
Координатор хотел возразить. Но не смог. Уж слишком властным был этот тихий голос. А еще и потому, что и сам каждое утро делал именно так.

На седьмой день старик исчез. Просто исчез.
Без шума.
Без следов.
Без записей камер.

Ночной охранник клялся, что никто не выходил. На столе остался только мутный стакан с остатками дешевого чая и сложенный лист бумаги.

Координатор развернул его.
«Когда человек перестает бояться будущего, власть над ним заканчивается».

Он долго смотрел на строчки.
А потом заметил ниже еще одну фразу. Другим почерком. Своим собственным. «Поэтому будущее и отменили».
В этот момент свет мигнул.

Мониторы одновременно погасли. И часы на стене остановились окончательно.
Из ящика Пандоры, где скрывались все злосчастья человечества,
древние греки последней выпустили надежду
как самую грозную из казней.
Камю Альбер, французский прозаик, философ, эссеист, публицист

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Под старость глаза перемещаются со лба на затылок:
начинаешь смотреть назад и ничего не видеть впереди,
то есть живешь воспоминаниями, а не надеждами.
Ключевский Василий Осипович, русский историк

Ночь была тяжелой. Впрочем, в комнате ожидания всегда пахло одинаково: дешевым кофе, мокрой одеждой и чужой тревогой. Именно чужой. Не своей. Люди менялись, страны менялись, катастрофы менялись —запах оставался. Запах был неподвластен времени.

Старый вентиляционный блок под потолком дрожал с хрипом, будто задыхался. Лампа у стойки регистрации мигала каждые двадцать секунд. Координатор давно собирался написать заявку на ремонт, но здесь ничего не ремонтировали вовремя. Это место существовало как временное уже почти пятнадцать лет.

Выделенное однажды для экстренных нужд, оно оказалось постоянно востребованным. Времена такие настали.

На стенах висели одинаковые плакаты на пяти языках: «Сохраняйте спокойствие». «Вам помогут». «Ваше дело рассматривается». Люди читали их с одинаковым выражением обреченности. Даже вчитывались, пытаясь получить ответ именно на свой «уникальный» случай.

За стеклянной перегородкой женщина в спортивной куртке спала сидя, не выпуская из рук детский рюкзак. Рядом мальчик лет шести всматривался в экран выключенного телевизора так внимательно, словно там еще оставалось что-то важное. Но… увы, он и включенным-то уже не вселял надежду.;>
Координатор налил себе ;>N-ую чашку кофе из автомата. Жидкость пахла пережженным пластиком. Но альтернативы этому не кофе не было.

Три сорок семь.
Самое плохое время ночи.
В это время человек уже не верит, что дотянет до утра. Ибо поток людей с искореженной судьбой не иссякает. Ночь всегда была вместилищем тревог.

Он работал здесь двенадцать лет. Формально его должность называлась длинно и бессмысленно: Координатор адаптационных процедур. На деле — встречал тех, кому больше некуда возвращаться.

После войн. После исчезновений. После обменов. После внезапно закрытых границ. После новостей, которые ломают человеку жизнь быстрее, чем пуля.

Главное правило было простым: не задавать лишних вопросов. Иногда человеку нужен не разговор. А стакан горячего чая. И тишина. Или просто чужое присутствие.
Он давно научился узнавать тех, кто еще выдержит, и тех, кто уже нет.

Первые все время говорили. Вторые — наоборот. Но объединяла всех сутулость и уныние в глазах. Тоска по былой жизни.
В ту ночь старика привезли около трех.

Без документов. Без телефона. Без вещей. Всё, как водится. Только маленький потертый кожаный футляр в кармане пальто.

Сотрудник пограничной службы бросил на стойку временный бланк:
— Нашли в транзитной зоне. Сидел почти сутки. Ни на что не реагировал.
— Язык?
— Все языки, кажется. Причем, на хорошем уровне.;>
— Родственники?
— Никого.
Пограничник помолчал и добавил тише:
— Странный он какой-то. Повнимательней приглядитесь.

Старик сидел неподвижно. Серое пальто. Старомодный шерстяной шарф. Очень спокойное лицо. В этой комнате это было редкостью. И глаза человека, который слишком много видел и уже перестал удивляться.
— Доброй ночи, – сказал он.
— Скорее утра.
— Нет, – мягко ответил старик. – До утра человечество еще не дожило.

Координатор поднял глаза. Такие фразы обычно произносят либо сумасшедшие, либо люди, слишком долго разговаривавшие с властью. Иногда это одно и то же.
Он поставил перед стариком чай.

Тот осторожно взял стакан двумя руками, словно грел не пальцы, а память. А потом вдруг сказал:
— Здесь часы отстают.

Координатор машинально посмотрел на стену.
Старые круглые часы действительно стабильно опаздывали минут на семь. Их пытались чинить дважды. Без толку.
— Давно уже, – ответил он.
Старик едва заметно улыбнулся.
— Это не часы. Просто здесь время не хочет идти дальше.

За окном моросил дождь. Тоже радости не добавляло.
Где-то за стеной кашлял ребенок. По коридору прокатили металлическую тележку с одеялами.

И вдруг Координатор отчетливо почувствовал: ему не нравится присутствие этого человека. Без причины. Просто не нравится. Как не нравится слишком глубокая вода. Или пустой ночной перрон.

Старик молчал почти час.
Потом неожиданно и совсем не к месту спросил:
— Люди всё еще боятся тишины?
— Сейчас люди всего боятся.

— Нет, – покачал головой старик. – Раньше человек боялся прежде всего смерти. Теперь же он боится остаться без шума.

Он говорил спокойно. Координатор был уверен, что старика слышно всюду. Хотя вещалось всё без пафоса. Так врач сообщает диагноз, который уже невозможно изменить.

Странности начались на третью ночь.
Старик почти не спал. Иногда сидел неподвижно по несколько часов, будто прислушивался к чему-то далекому.

И вот заговорил. Он с пугающей точностью называл даты катастроф. Упоминал фамилии давно забытых министров. Говорил о закрытых операциях так, словно присутствовал на совещаниях.

На четвёртую ночь он вдруг сказал:
— Женщина с короткими темными волосами все-таки любила вас.
У Координатора похолодели руки. Софи. О ней здесь не знал никто. Он ни разу не произносил ее имя вслух за последние двадцать лет.
— Кто вы такой?

Старик долго смотрел на него снисходительно. Почти сочувственно.
— Человек, который слишком долго работал со страхом.

После этого Координатор начал замечать странности.
Сначала мелочи. В комнате ожидания стали чаще отключаться экраны. На мониторах появлялись помехи.

Один раз в новостной ленте на секунду возникла черная строка: «Уровень тревоги недостаточен». Через мгновение все исчезло.

Он решил, что устал. Немудрено.
Потом пропали записи с камер за три часа. Вслед за тем охранник сообщил, что видел старика в коридоре на четвертом этаже, хотя тот все время сидел внизу.

А женщина из ночной смены тихо спросила:
— Вы уверены, что он вообще зарегистрирован?
На шестой день старик разговорился.
— Мы ничего не создавали, – устало говорил он. – Катастрофы прекрасно происходят сами. Увы. Мы лишь распределяли тревогу. Усиливали. Ослабляли. Направляли.
— Кто это «мы»?
Старик пожал плечами:
— Люди, которые считали себя единственно взрослыми.

Он усмехнулся:
— Самое забавное произошло позже. Когда оказалось, что люди уже не хотят жить без страха.

Он говорил тихо, спокойно, но Координатору вдруг стало трудно дышать.
— Человек просыпается и первым делом проверяет новости. Обновляет ленту. Ищет подтверждение катастрофы. Тревога стала доказательством существования. Я боюсь — следовательно, живу.

На страх можно свалить буквально все. Так легче всем.
Координатор хотел возразить. Но не смог. Уж слишком властным был этот тихий голос. А еще и потому, что и сам каждое утро делал именно так.

На седьмой день старик исчез. Просто исчез.
Без шума.
Без следов.
Без записей камер.

Ночной охранник клялся, что никто не выходил. На столе остался только мутный стакан с остатками дешевого чая и сложенный лист бумаги.

Координатор развернул его.
«Когда человек перестает бояться будущего, власть над ним заканчивается».

Он долго смотрел на строчки.
А потом заметил ниже еще одну фразу. Другим почерком. Своим собственным. «Поэтому будущее и отменили».
В этот момент свет мигнул.

Мониторы одновременно погасли. И часы на стене остановились окончательно.
Из ящика Пандоры, где скрывались все злосчастья человечества,
древние греки последней выпустили надежду
как самую грозную из казней.
Камю Альбер, французский прозаик, философ, эссеист, публицист

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Интервью должно было стать событием. Не скандалом — продюсер был слишком опытен для дешевых скандалов. Нет, всё планировалось тоньше. Несколько больших иякобы бесхитростных разговоров. Откровенные беседы. Немного детства. Немного боли. Чуть-чуть резкости. Пара фраз, способных вызвать ярость одних и восторг других. Нужно было расширять аудиторию.

— Творчества сегодня мало, – говорил продюсер, прохаживаясь между холстами. – Люди должны обсуждать тебя между собой. Не картины. Тебя.

Он говорил это почти ласково, как врач, объясняющий необходимость операции.

— Иначе забудут.

Слово «забудут» почему-то задело. Художник смотрел в окно. Снег медленно сползал по стеклу.

— Вам сказать правду или то, что я думаю? – неожиданно спросил он.

Все рассмеялись. Фразу сочли удачной. Только сам он не улыбнулся.

Он начал рассказывать о детстве. О поселке, где зимой ветер был громче людей. Об интернате. О длинных коридорах с тусклым светом. О запахе мокрой одежды. Тихий мальчик. Не забитый. Нет. Просто слишком рано понявший: лишнее слово делает человека заметным, а заметность редко приносит что-то хорошее. Учился средне. Пел плохо. Смеялся редко. В интернате ценились другие качества. Но природа почему-то наградила его крепким телом. И этого оказалось достаточно, чтобы его не трогали слишком часто.

Все мечтали о городе. Город был мифом. Там существовала другая жизнь: освещенные окна, красивые женщины, музыка, друзья, разговоры до ночи, успех. Главное — возможность стать другим человеком.

После девятого класса его вызвали на разговор. Директор долго смотрел бумаги. Потом сказал:

— Рабочие профессии тоже нужны стране.

Ему объяснили всё спокойно и разумно. У него хорошие физические данные. Спокойный характер. Нет лидерских амбиций. Последнее прозвучало почти как медицинский диагноз. Он не спорил. Да и как спорить, если взрослые всегда говорят уверенно? Так он оказался машинистом башенного крана. И впервые в жизни почувствовал странное ощущение счастья.

Высота меняет человека. Особенно ежедневная. Подъем занимал почти двадцать минут. Чем выше он поднимался, тем слабее становились звуки земли. Город словно растворялся в расстоянии. Наверху был другой мир. Там всё земное становилось маленьким. Люди. Машины. Ссоры. Спешка. Даже страхи уменьшались. Кабина была неожиданно просторной. В ней можно было лежать. Читать. Спать. Но главное — там можно было молчать. Никто не лез в душу. Никто не навязывал разговоры. Никто не включал радио с незатейливыми песенками.

И именно там с ним произошла странная вещь. Он начал слушать классику. Сначала случайно. Потом жадно. Бах, Моцарт, Рахманинов, Малер. Музыка на высоте звучала иначе. Словно воздух очищал ее от всего лишнего. Иногда ему казалось: композиторы писали свои вещи именно для такого одиночества. Он парил над городом и снисходительно смотрел вниз.
И постепенно стал замечать закономерности. В одно и то же время люди шли одинаковыми маршрутами. Машины выстраивались в знакомые линии. Толпа текла по каким-то своим, неуловимым законам. Город дышал ритмами. Сверху человеческая жизнь казалась удивительно понятной. Даже красивой в своей повторяемости. Правильной. Он начал предугадывать движение потоков. Почти чувствовал, где через минуту появится толпа, где образуется пустота, где кто-то остановится. Иногда ему казалось, что он смотрит не на людей, а на огромный живой организм.

И постепенно высота стала для него наркотиком. Только там он чувствовал ясность. Только там мир подчинялся логике. Только там всё было правильно.

Птица появилась под вечер. Большая. Темная. Сломанное крыло билось о металлические балки. Он потом не мог объяснить, почему потянулся к ней. Наверное, потому что впервые за все годы наверху увидел не движение, не поток, не часть рисунка — а живое существо, которому страшно. Птица смотрела на него почти с ненавистью. В ее резких движениях читалось древнее недоверие ко всему человеческому. Но боль оказалась сильнее страха. Он осторожно освободил крыло из стального троса. И в этот момент птица резко рванулась. Он потерял равновесие. Падение длилось секунды. Но именно в эти секунды он впервые увидел землю не сверху. Она летела ему навстречу. Спасла площадка. Ногу вывернуло чудовищно. Телефон остался в кабине. Он лежал один среди железных конструкций и слушал, как ветер проходит сквозь кран.

Боль пришла позже. Сначала было другое чувство. Странное. Будто мир, который он считал понятным, внезапно решил показать свое настоящее лицо. Нашли его только через час. Потом были операции. Металл. Спицы. Реабилитация. Хромота осталась навсегда. На высоту он больше не поднимался.

Пожилой врач сказал ему:

— Вам нужен велосипед. Иначе нога не простит.

Так бывший машинист крана стал курьером. И мир рухнул второй раз.

Только теперь — окончательно. Раньше он смотрел сверху вниз. Теперь оказался внутри потока. И оказалось, что люди двигаются совсем не так, как виделось с высоты. Они сворачивали внезапно. Останавливались без причины. Меняли маршрут из-за запаха кофе, телефонного звонка, внезапно обуявшей тревоги, воспоминания или острого осознания одиночества.

На земле не существовало логики. Существовало настроение. Случай. Выбор. Он раздражался почти физически. Сверху мир был правильным, выверенным, логичным. Алгеброй. Снизу — неясной, размытой росписью. Живописью. И именно тогда он начал писать. Сначала бессознательно. Краски словно сами искали выход. Он не придумывал композиции. Не выстраивал концепции. Холсты возникали, как приступы. Будто внутри него долгие годы копилось что-то, чему не хватало языка. Он писал город. Но странным образом. На его картинах люди одновременно казались и крошечными, и бесконечно важными. Словно кто-то смотрел на них сразу с двух точек: с высоты… и изнутри. Критики говорили о новом урбанистическом взгляде. Журналисты искали социальные подтексты. Продюсер довольно повторял слово «уникальность».

А сам художник однажды понял простую вещь. Высота научила его видеть порядок. Но только падение позволило увидеть человека. И, возможно, именно поэтому его картины так пугали некоторых людей. Они вдруг узнавали в этих потоках себя.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Интервью должно было стать событием. Не скандалом — продюсер был слишком опытен для дешевых скандалов. Нет, всё планировалось тоньше. Несколько больших иякобы бесхитростных разговоров. Откровенные беседы. Немного детства. Немного боли. Чуть-чуть резкости. Пара фраз, способных вызвать ярость одних и восторг других. Нужно было расширять аудиторию.

— Творчества сегодня мало, – говорил продюсер, прохаживаясь между холстами. – Люди должны обсуждать тебя между собой. Не картины. Тебя.

Он говорил это почти ласково, как врач, объясняющий необходимость операции.

— Иначе забудут.

Слово «забудут» почему-то задело. Художник смотрел в окно. Снег медленно сползал по стеклу.

— Вам сказать правду или то, что я думаю? – неожиданно спросил он.

Все рассмеялись. Фразу сочли удачной. Только сам он не улыбнулся.

Он начал рассказывать о детстве. О поселке, где зимой ветер был громче людей. Об интернате. О длинных коридорах с тусклым светом. О запахе мокрой одежды. Тихий мальчик. Не забитый. Нет. Просто слишком рано понявший: лишнее слово делает человека заметным, а заметность редко приносит что-то хорошее. Учился средне. Пел плохо. Смеялся редко. В интернате ценились другие качества. Но природа почему-то наградила его крепким телом. И этого оказалось достаточно, чтобы его не трогали слишком часто.

Все мечтали о городе. Город был мифом. Там существовала другая жизнь: освещенные окна, красивые женщины, музыка, друзья, разговоры до ночи, успех. Главное — возможность стать другим человеком.

После девятого класса его вызвали на разговор. Директор долго смотрел бумаги. Потом сказал:

— Рабочие профессии тоже нужны стране.

Ему объяснили всё спокойно и разумно. У него хорошие физические данные. Спокойный характер. Нет лидерских амбиций. Последнее прозвучало почти как медицинский диагноз. Он не спорил. Да и как спорить, если взрослые всегда говорят уверенно? Так он оказался машинистом башенного крана. И впервые в жизни почувствовал странное ощущение счастья.

Высота меняет человека. Особенно ежедневная. Подъем занимал почти двадцать минут. Чем выше он поднимался, тем слабее становились звуки земли. Город словно растворялся в расстоянии. Наверху был другой мир. Там всё земное становилось маленьким. Люди. Машины. Ссоры. Спешка. Даже страхи уменьшались. Кабина была неожиданно просторной. В ней можно было лежать. Читать. Спать. Но главное — там можно было молчать. Никто не лез в душу. Никто не навязывал разговоры. Никто не включал радио с незатейливыми песенками.

И именно там с ним произошла странная вещь. Он начал слушать классику. Сначала случайно. Потом жадно. Бах, Моцарт, Рахманинов, Малер. Музыка на высоте звучала иначе. Словно воздух очищал ее от всего лишнего. Иногда ему казалось: композиторы писали свои вещи именно для такого одиночества. Он парил над городом и снисходительно смотрел вниз.
И постепенно стал замечать закономерности. В одно и то же время люди шли одинаковыми маршрутами. Машины выстраивались в знакомые линии. Толпа текла по каким-то своим, неуловимым законам. Город дышал ритмами. Сверху человеческая жизнь казалась удивительно понятной. Даже красивой в своей повторяемости. Правильной. Он начал предугадывать движение потоков. Почти чувствовал, где через минуту появится толпа, где образуется пустота, где кто-то остановится. Иногда ему казалось, что он смотрит не на людей, а на огромный живой организм.

И постепенно высота стала для него наркотиком. Только там он чувствовал ясность. Только там мир подчинялся логике. Только там всё было правильно.

Птица появилась под вечер. Большая. Темная. Сломанное крыло билось о металлические балки. Он потом не мог объяснить, почему потянулся к ней. Наверное, потому что впервые за все годы наверху увидел не движение, не поток, не часть рисунка — а живое существо, которому страшно. Птица смотрела на него почти с ненавистью. В ее резких движениях читалось древнее недоверие ко всему человеческому. Но боль оказалась сильнее страха. Он осторожно освободил крыло из стального троса. И в этот момент птица резко рванулась. Он потерял равновесие. Падение длилось секунды. Но именно в эти секунды он впервые увидел землю не сверху. Она летела ему навстречу. Спасла площадка. Ногу вывернуло чудовищно. Телефон остался в кабине. Он лежал один среди железных конструкций и слушал, как ветер проходит сквозь кран.

Боль пришла позже. Сначала было другое чувство. Странное. Будто мир, который он считал понятным, внезапно решил показать свое настоящее лицо. Нашли его только через час. Потом были операции. Металл. Спицы. Реабилитация. Хромота осталась навсегда. На высоту он больше не поднимался.

Пожилой врач сказал ему:

— Вам нужен велосипед. Иначе нога не простит.

Так бывший машинист крана стал курьером. И мир рухнул второй раз.

Только теперь — окончательно. Раньше он смотрел сверху вниз. Теперь оказался внутри потока. И оказалось, что люди двигаются совсем не так, как виделось с высоты. Они сворачивали внезапно. Останавливались без причины. Меняли маршрут из-за запаха кофе, телефонного звонка, внезапно обуявшей тревоги, воспоминания или острого осознания одиночества.

На земле не существовало логики. Существовало настроение. Случай. Выбор. Он раздражался почти физически. Сверху мир был правильным, выверенным, логичным. Алгеброй. Снизу — неясной, размытой росписью. Живописью. И именно тогда он начал писать. Сначала бессознательно. Краски словно сами искали выход. Он не придумывал композиции. Не выстраивал концепции. Холсты возникали, как приступы. Будто внутри него долгие годы копилось что-то, чему не хватало языка. Он писал город. Но странным образом. На его картинах люди одновременно казались и крошечными, и бесконечно важными. Словно кто-то смотрел на них сразу с двух точек: с высоты… и изнутри. Критики говорили о новом урбанистическом взгляде. Журналисты искали социальные подтексты. Продюсер довольно повторял слово «уникальность».

А сам художник однажды понял простую вещь. Высота научила его видеть порядок. Но только падение позволило увидеть человека. И, возможно, именно поэтому его картины так пугали некоторых людей. Они вдруг узнавали в этих потоках себя.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Интервью должно было стать событием. Не скандалом — продюсер был слишком опытен для дешевых скандалов. Нет, всё планировалось тоньше. Несколько больших иякобы бесхитростных разговоров. Откровенные беседы. Немного детства. Немного боли. Чуть-чуть резкости. Пара фраз, способных вызвать ярость одних и восторг других. Нужно было расширять аудиторию.

— Творчества сегодня мало, – говорил продюсер, прохаживаясь между холстами. – Люди должны обсуждать тебя между собой. Не картины. Тебя.

Он говорил это почти ласково, как врач, объясняющий необходимость операции.

— Иначе забудут.

Слово «забудут» почему-то задело. Художник смотрел в окно. Снег медленно сползал по стеклу.

— Вам сказать правду или то, что я думаю? – неожиданно спросил он.

Все рассмеялись. Фразу сочли удачной. Только сам он не улыбнулся.

Он начал рассказывать о детстве. О поселке, где зимой ветер был громче людей. Об интернате. О длинных коридорах с тусклым светом. О запахе мокрой одежды. Тихий мальчик. Не забитый. Нет. Просто слишком рано понявший: лишнее слово делает человека заметным, а заметность редко приносит что-то хорошее. Учился средне. Пел плохо. Смеялся редко. В интернате ценились другие качества. Но природа почему-то наградила его крепким телом. И этого оказалось достаточно, чтобы его не трогали слишком часто.

Все мечтали о городе. Город был мифом. Там существовала другая жизнь: освещенные окна, красивые женщины, музыка, друзья, разговоры до ночи, успех. Главное — возможность стать другим человеком.

После девятого класса его вызвали на разговор. Директор долго смотрел бумаги. Потом сказал:

— Рабочие профессии тоже нужны стране.

Ему объяснили всё спокойно и разумно. У него хорошие физические данные. Спокойный характер. Нет лидерских амбиций. Последнее прозвучало почти как медицинский диагноз. Он не спорил. Да и как спорить, если взрослые всегда говорят уверенно? Так он оказался машинистом башенного крана. И впервые в жизни почувствовал странное ощущение счастья.

Высота меняет человека. Особенно ежедневная. Подъем занимал почти двадцать минут. Чем выше он поднимался, тем слабее становились звуки земли. Город словно растворялся в расстоянии. Наверху был другой мир. Там всё земное становилось маленьким. Люди. Машины. Ссоры. Спешка. Даже страхи уменьшались. Кабина была неожиданно просторной. В ней можно было лежать. Читать. Спать. Но главное — там можно было молчать. Никто не лез в душу. Никто не навязывал разговоры. Никто не включал радио с незатейливыми песенками.

И именно там с ним произошла странная вещь. Он начал слушать классику. Сначала случайно. Потом жадно. Бах, Моцарт, Рахманинов, Малер. Музыка на высоте звучала иначе. Словно воздух очищал ее от всего лишнего. Иногда ему казалось: композиторы писали свои вещи именно для такого одиночества. Он парил над городом и снисходительно смотрел вниз.
И постепенно стал замечать закономерности. В одно и то же время люди шли одинаковыми маршрутами. Машины выстраивались в знакомые линии. Толпа текла по каким-то своим, неуловимым законам. Город дышал ритмами. Сверху человеческая жизнь казалась удивительно понятной. Даже красивой в своей повторяемости. Правильной. Он начал предугадывать движение потоков. Почти чувствовал, где через минуту появится толпа, где образуется пустота, где кто-то остановится. Иногда ему казалось, что он смотрит не на людей, а на огромный живой организм.

И постепенно высота стала для него наркотиком. Только там он чувствовал ясность. Только там мир подчинялся логике. Только там всё было правильно.

Птица появилась под вечер. Большая. Темная. Сломанное крыло билось о металлические балки. Он потом не мог объяснить, почему потянулся к ней. Наверное, потому что впервые за все годы наверху увидел не движение, не поток, не часть рисунка — а живое существо, которому страшно. Птица смотрела на него почти с ненавистью. В ее резких движениях читалось древнее недоверие ко всему человеческому. Но боль оказалась сильнее страха. Он осторожно освободил крыло из стального троса. И в этот момент птица резко рванулась. Он потерял равновесие. Падение длилось секунды. Но именно в эти секунды он впервые увидел землю не сверху. Она летела ему навстречу. Спасла площадка. Ногу вывернуло чудовищно. Телефон остался в кабине. Он лежал один среди железных конструкций и слушал, как ветер проходит сквозь кран.

Боль пришла позже. Сначала было другое чувство. Странное. Будто мир, который он считал понятным, внезапно решил показать свое настоящее лицо. Нашли его только через час. Потом были операции. Металл. Спицы. Реабилитация. Хромота осталась навсегда. На высоту он больше не поднимался.

Пожилой врач сказал ему:

— Вам нужен велосипед. Иначе нога не простит.

Так бывший машинист крана стал курьером. И мир рухнул второй раз.

Только теперь — окончательно. Раньше он смотрел сверху вниз. Теперь оказался внутри потока. И оказалось, что люди двигаются совсем не так, как виделось с высоты. Они сворачивали внезапно. Останавливались без причины. Меняли маршрут из-за запаха кофе, телефонного звонка, внезапно обуявшей тревоги, воспоминания или острого осознания одиночества.

На земле не существовало логики. Существовало настроение. Случай. Выбор. Он раздражался почти физически. Сверху мир был правильным, выверенным, логичным. Алгеброй. Снизу — неясной, размытой росписью. Живописью. И именно тогда он начал писать. Сначала бессознательно. Краски словно сами искали выход. Он не придумывал композиции. Не выстраивал концепции. Холсты возникали, как приступы. Будто внутри него долгие годы копилось что-то, чему не хватало языка. Он писал город. Но странным образом. На его картинах люди одновременно казались и крошечными, и бесконечно важными. Словно кто-то смотрел на них сразу с двух точек: с высоты… и изнутри. Критики говорили о новом урбанистическом взгляде. Журналисты искали социальные подтексты. Продюсер довольно повторял слово «уникальность».

А сам художник однажды понял простую вещь. Высота научила его видеть порядок. Но только падение позволило увидеть человека. И, возможно, именно поэтому его картины так пугали некоторых людей. Они вдруг узнавали в этих потоках себя.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Biz ailədə yeddi uşaq idik. Böyük qardaşlarımdan ikisi körpə yaşlarından şəhərdə yaşayır və oxuyurdular. Qalan beşimiz isə kənd həyatının içində böyüyürdük. Həyatımız sadə idi, amma o sadəliyin içində bizim üçün ən böyük həqiqət atamın sözü idi. Atam nə desə, nəyə söz versə ona inanırdıq. Elə bilirdik ki, o heç vaxt yalan danışmaz.

Bu günə qədər yaddaşımdan silinməyən bir xatirə də onunla bağlıdır.
Söhbət ötən əsrin yetmişinci illərinin sonlarından, səksəninci illərin əvvəllərindən gedir. O zamanlar indiki kimi mobil telefonlar, rəqəmsal kameralar yox idi. Şəkil çəkdirmək adi bir iş sayılmırdı. Bunun üçün kəndimizdən xeyli uzaqda yerləşən Böyük Mərcanlı və ya Horadiz stansiyasına getmək lazım gəlirdi. Fotoqraf qarşısında dayanıb şəkil çəkdirmək bizim üçün əsl hadisə idi.
Mən isə şəkil çəkdirməyi çox sevirdim. Bəlkə də ona görə ki, fotolar anıları yaşadır, yaşananları lentə köçürür. Uşaq ağlımla elə düşünürdüm ki, fotoşəkildə zaman dayanır.

Atam bir gün dedi ki, sizi aparacağam şəkil çəkdirməyə.
Bu söz mənim üçün böyük bir müjdə idi. Günlər keçdikcə səbirsizlənir, hərdən soruşurdum:
— Ata, bizi nə vaxt aparacaqsan?
O isə hər dəfə "sonra", "bir az da gözləyin" kimi cavablar verirdi. Bacı-qardaşlarım bu məsələyə o qədər də əhəmiyyət vermirdilər. Amma mənim üçün bu, böyük bir arzu idi.
Bir gün yenə eyni sualı verəndə atam, görünür, israrımdan yorulmuşdu. Gülümsəyərək dedi:
— Sizi nar çiçəkləyəndə aparacağam şəkil çəkdirməyə.

O vaxtdan mənim gözüm həyətdəki nar ağacında qaldı.
Hər gün ona baxırdım. Budaqlarında qönçələr görünəndə sevincimdən yerə-göyə sığmırdım. Nəhayət, bir səhər nar ağacının budaqlarında al-qırmızı çiçəklər açdı. Mənim üçün dünyanın ən gözəl mənzərəsi idi.
İndi artıq əmin idim ki, atam deyəcək:

— Hazırlaşın, gedirik şəkil çəkdirməyə.
Amma gün keçdi, heç nə olmadı.
Bir həftə keçdi, yenə olmadı.
Nar çiçəkləri açıb-soldu, amma o səfər baş tutmadı.

Uşaq idim. Başa düşə bilmirdim ki, atam doğrudan da unutmuşdu, yoxsa sadəcə məni sakitləşdirmək üçün belə demişdi. Bircə onu hiss edirdim ki, içimdə qəribə bir məyusluq var. İlk dəfə idi ki, gözlədiyim bir söz həyata keçmirdi.

İllər keçdi. Həyat məni müxtəlif yollarla apardı. Çox şey dəyişdi. İndi hər kəsin cibində kamera var, bir düyməyə toxunmaqla yüzlərlə şəkil çəkmək mümkündür. Amma hər dəfə nar ağacları çiçək açanda yaddaşım məni yenə o uzaq illərə qaytarır.

Yenə həyətdə dayanmış o kənd uşağını görürəm. Gözləri nar çiçəklərinə dikilib. Ürəyində isə bircə arzu var: atası verdiyi sözü xatırlasın.
Bəlkə də bu xatirənin mənə öyrətdiyi ən böyük dərs elə budur. Uşaqlar böyüklərin düşündüyündən daha çox inanırlar. Onlar verilən vədləri sadəcə söz kimi qəbul etmirlər; o vədlərin içində öz xəyallarını, ümidlərini qururlar.

Ona görə də mən özümə çoxdan söz vermişəm: övladlarıma yalnız yerinə yetirə biləcəyim vədləri verəcəyəm. Çünki bəzən bir uşağın qəlbində ən uzunömürlü iz nə yoxsulluqdan, nə çətinlikdən, nə də çatışmazlıqdan qalır. O iz bəzən sadəcə açıb-solan bir nar çiçəyinin yaddaşından qalır.
İllər sonra həmin arzu yenə də həyata keçdi. Amma atamın dediyi kimi nə Mərcanlı stansiyasında, nə də Horadizdə.
Bir gün şəhərdə oxuyan qardaşım kəndə fotoaparat gətirmişdi. O vaxtlar fotoaparat özü də böyük nemət sayılırdı. Həyətdə hamımızı bir yerə yığdı. Əvvəl ailəlikcə şəkil çəkdirdi, sonra ayrı-ayrılıqda. Mənim üçün bu, əsl bayram idi.

Nəhayət, çoxdan arzuladığım şəkillər çəkildi.

Ancaq qəribədir ki, o şəkillərin sevincindən daha çox, onları gözlədiyim günlər yaddaşıma həkk olundu. İndi o köhnə fotolara baxanda təkcə uşaqlıq simamı görmürəm. Həm də nar ağacının altında dayanıb çiçəklərə baxan, atasının sözünü səbirsizliklə gözləyən bir uşağı görürəm.
Bəlkə də həyatın qəribəliyi bundadır. Bəzən arzu gec də olsa gerçəkləşir. Amma insanın yaddaşında arzunun özü deyil, onu gözlədiyi günlər qalır.
Atamın "nar çiçəkləyəndə" dediyi vaxt çoxdan ötüb keçib. Atam da artıq xatirələrimdə yaşayır. Lakin hər il nar ağacları al-qırmızı çiçəklərə bürünəndə sanki o illərə qayıdıram. Həyətimiz, uşaqlığımız, atamın səsi yenidən canlanır.

Və mən yenə düşünürəm ki, uşaqlar böyüklərin dediyi hər sözə inanırlar. Onların dünyasında vəd sadəcə bir cümlə deyil, gələcəyə açılan bir qapıdır.
Bəlkə də buna görə nar çiçəyi mənim üçün təkcə baharın müjdəsi deyil. O, həm də sözün məsuliyyətinin, uşaqlıq ümidlərinin və yaddaşın solmayan rənginin simvoludur.

P.S. Bu, artıq sadəcə uşaqlıq xatirəsi deyil, kiçik bir həyat dərsidir.

Səadət Hakıyeva

Biz ailədə yeddi uşaq idik. Böyük qardaşlarımdan ikisi körpə yaşlarından şəhərdə yaşayır və oxuyurdular. Qalan beşimiz isə kənd həyatının içində böyüyürdük. Həyatımız sadə idi, amma o sadəliyin içində bizim üçün ən böyük həqiqət atamın sözü idi. Atam nə desə, nəyə söz versə ona inanırdıq. Elə bilirdik ki, o heç vaxt yalan danışmaz.

Bu günə qədər yaddaşımdan silinməyən bir xatirə də onunla bağlıdır.
Söhbət ötən əsrin yetmişinci illərinin sonlarından, səksəninci illərin əvvəllərindən gedir. O zamanlar indiki kimi mobil telefonlar, rəqəmsal kameralar yox idi. Şəkil çəkdirmək adi bir iş sayılmırdı. Bunun üçün kəndimizdən xeyli uzaqda yerləşən Böyük Mərcanlı və ya Horadiz stansiyasına getmək lazım gəlirdi. Fotoqraf qarşısında dayanıb şəkil çəkdirmək bizim üçün əsl hadisə idi.
Mən isə şəkil çəkdirməyi çox sevirdim. Bəlkə də ona görə ki, fotolar anıları yaşadır, yaşananları lentə köçürür. Uşaq ağlımla elə düşünürdüm ki, fotoşəkildə zaman dayanır.

Atam bir gün dedi ki, sizi aparacağam şəkil çəkdirməyə.
Bu söz mənim üçün böyük bir müjdə idi. Günlər keçdikcə səbirsizlənir, hərdən soruşurdum:
— Ata, bizi nə vaxt aparacaqsan?
O isə hər dəfə "sonra", "bir az da gözləyin" kimi cavablar verirdi. Bacı-qardaşlarım bu məsələyə o qədər də əhəmiyyət vermirdilər. Amma mənim üçün bu, böyük bir arzu idi.
Bir gün yenə eyni sualı verəndə atam, görünür, israrımdan yorulmuşdu. Gülümsəyərək dedi:
— Sizi nar çiçəkləyəndə aparacağam şəkil çəkdirməyə.

O vaxtdan mənim gözüm həyətdəki nar ağacında qaldı.
Hər gün ona baxırdım. Budaqlarında qönçələr görünəndə sevincimdən yerə-göyə sığmırdım. Nəhayət, bir səhər nar ağacının budaqlarında al-qırmızı çiçəklər açdı. Mənim üçün dünyanın ən gözəl mənzərəsi idi.
İndi artıq əmin idim ki, atam deyəcək:

— Hazırlaşın, gedirik şəkil çəkdirməyə.
Amma gün keçdi, heç nə olmadı.
Bir həftə keçdi, yenə olmadı.
Nar çiçəkləri açıb-soldu, amma o səfər baş tutmadı.

Uşaq idim. Başa düşə bilmirdim ki, atam doğrudan da unutmuşdu, yoxsa sadəcə məni sakitləşdirmək üçün belə demişdi. Bircə onu hiss edirdim ki, içimdə qəribə bir məyusluq var. İlk dəfə idi ki, gözlədiyim bir söz həyata keçmirdi.

İllər keçdi. Həyat məni müxtəlif yollarla apardı. Çox şey dəyişdi. İndi hər kəsin cibində kamera var, bir düyməyə toxunmaqla yüzlərlə şəkil çəkmək mümkündür. Amma hər dəfə nar ağacları çiçək açanda yaddaşım məni yenə o uzaq illərə qaytarır.

Yenə həyətdə dayanmış o kənd uşağını görürəm. Gözləri nar çiçəklərinə dikilib. Ürəyində isə bircə arzu var: atası verdiyi sözü xatırlasın.
Bəlkə də bu xatirənin mənə öyrətdiyi ən böyük dərs elə budur. Uşaqlar böyüklərin düşündüyündən daha çox inanırlar. Onlar verilən vədləri sadəcə söz kimi qəbul etmirlər; o vədlərin içində öz xəyallarını, ümidlərini qururlar.

Ona görə də mən özümə çoxdan söz vermişəm: övladlarıma yalnız yerinə yetirə biləcəyim vədləri verəcəyəm. Çünki bəzən bir uşağın qəlbində ən uzunömürlü iz nə yoxsulluqdan, nə çətinlikdən, nə də çatışmazlıqdan qalır. O iz bəzən sadəcə açıb-solan bir nar çiçəyinin yaddaşından qalır.
İllər sonra həmin arzu yenə də həyata keçdi. Amma atamın dediyi kimi nə Mərcanlı stansiyasında, nə də Horadizdə.
Bir gün şəhərdə oxuyan qardaşım kəndə fotoaparat gətirmişdi. O vaxtlar fotoaparat özü də böyük nemət sayılırdı. Həyətdə hamımızı bir yerə yığdı. Əvvəl ailəlikcə şəkil çəkdirdi, sonra ayrı-ayrılıqda. Mənim üçün bu, əsl bayram idi.

Nəhayət, çoxdan arzuladığım şəkillər çəkildi.

Ancaq qəribədir ki, o şəkillərin sevincindən daha çox, onları gözlədiyim günlər yaddaşıma həkk olundu. İndi o köhnə fotolara baxanda təkcə uşaqlıq simamı görmürəm. Həm də nar ağacının altında dayanıb çiçəklərə baxan, atasının sözünü səbirsizliklə gözləyən bir uşağı görürəm.
Bəlkə də həyatın qəribəliyi bundadır. Bəzən arzu gec də olsa gerçəkləşir. Amma insanın yaddaşında arzunun özü deyil, onu gözlədiyi günlər qalır.
Atamın "nar çiçəkləyəndə" dediyi vaxt çoxdan ötüb keçib. Atam da artıq xatirələrimdə yaşayır. Lakin hər il nar ağacları al-qırmızı çiçəklərə bürünəndə sanki o illərə qayıdıram. Həyətimiz, uşaqlığımız, atamın səsi yenidən canlanır.

Və mən yenə düşünürəm ki, uşaqlar böyüklərin dediyi hər sözə inanırlar. Onların dünyasında vəd sadəcə bir cümlə deyil, gələcəyə açılan bir qapıdır.
Bəlkə də buna görə nar çiçəyi mənim üçün təkcə baharın müjdəsi deyil. O, həm də sözün məsuliyyətinin, uşaqlıq ümidlərinin və yaddaşın solmayan rənginin simvoludur.

P.S. Bu, artıq sadəcə uşaqlıq xatirəsi deyil, kiçik bir həyat dərsidir.

Səadət Hakıyeva

Biz ailədə yeddi uşaq idik. Böyük qardaşlarımdan ikisi körpə yaşlarından şəhərdə yaşayır və oxuyurdular. Qalan beşimiz isə kənd həyatının içində böyüyürdük. Həyatımız sadə idi, amma o sadəliyin içində bizim üçün ən böyük həqiqət atamın sözü idi. Atam nə desə, nəyə söz versə ona inanırdıq. Elə bilirdik ki, o heç vaxt yalan danışmaz.

Bu günə qədər yaddaşımdan silinməyən bir xatirə də onunla bağlıdır.
Söhbət ötən əsrin yetmişinci illərinin sonlarından, səksəninci illərin əvvəllərindən gedir. O zamanlar indiki kimi mobil telefonlar, rəqəmsal kameralar yox idi. Şəkil çəkdirmək adi bir iş sayılmırdı. Bunun üçün kəndimizdən xeyli uzaqda yerləşən Böyük Mərcanlı və ya Horadiz stansiyasına getmək lazım gəlirdi. Fotoqraf qarşısında dayanıb şəkil çəkdirmək bizim üçün əsl hadisə idi.
Mən isə şəkil çəkdirməyi çox sevirdim. Bəlkə də ona görə ki, fotolar anıları yaşadır, yaşananları lentə köçürür. Uşaq ağlımla elə düşünürdüm ki, fotoşəkildə zaman dayanır.

Atam bir gün dedi ki, sizi aparacağam şəkil çəkdirməyə.
Bu söz mənim üçün böyük bir müjdə idi. Günlər keçdikcə səbirsizlənir, hərdən soruşurdum:
— Ata, bizi nə vaxt aparacaqsan?
O isə hər dəfə "sonra", "bir az da gözləyin" kimi cavablar verirdi. Bacı-qardaşlarım bu məsələyə o qədər də əhəmiyyət vermirdilər. Amma mənim üçün bu, böyük bir arzu idi.
Bir gün yenə eyni sualı verəndə atam, görünür, israrımdan yorulmuşdu. Gülümsəyərək dedi:
— Sizi nar çiçəkləyəndə aparacağam şəkil çəkdirməyə.

O vaxtdan mənim gözüm həyətdəki nar ağacında qaldı.
Hər gün ona baxırdım. Budaqlarında qönçələr görünəndə sevincimdən yerə-göyə sığmırdım. Nəhayət, bir səhər nar ağacının budaqlarında al-qırmızı çiçəklər açdı. Mənim üçün dünyanın ən gözəl mənzərəsi idi.
İndi artıq əmin idim ki, atam deyəcək:

— Hazırlaşın, gedirik şəkil çəkdirməyə.
Amma gün keçdi, heç nə olmadı.
Bir həftə keçdi, yenə olmadı.
Nar çiçəkləri açıb-soldu, amma o səfər baş tutmadı.

Uşaq idim. Başa düşə bilmirdim ki, atam doğrudan da unutmuşdu, yoxsa sadəcə məni sakitləşdirmək üçün belə demişdi. Bircə onu hiss edirdim ki, içimdə qəribə bir məyusluq var. İlk dəfə idi ki, gözlədiyim bir söz həyata keçmirdi.

İllər keçdi. Həyat məni müxtəlif yollarla apardı. Çox şey dəyişdi. İndi hər kəsin cibində kamera var, bir düyməyə toxunmaqla yüzlərlə şəkil çəkmək mümkündür. Amma hər dəfə nar ağacları çiçək açanda yaddaşım məni yenə o uzaq illərə qaytarır.

Yenə həyətdə dayanmış o kənd uşağını görürəm. Gözləri nar çiçəklərinə dikilib. Ürəyində isə bircə arzu var: atası verdiyi sözü xatırlasın.
Bəlkə də bu xatirənin mənə öyrətdiyi ən böyük dərs elə budur. Uşaqlar böyüklərin düşündüyündən daha çox inanırlar. Onlar verilən vədləri sadəcə söz kimi qəbul etmirlər; o vədlərin içində öz xəyallarını, ümidlərini qururlar.

Ona görə də mən özümə çoxdan söz vermişəm: övladlarıma yalnız yerinə yetirə biləcəyim vədləri verəcəyəm. Çünki bəzən bir uşağın qəlbində ən uzunömürlü iz nə yoxsulluqdan, nə çətinlikdən, nə də çatışmazlıqdan qalır. O iz bəzən sadəcə açıb-solan bir nar çiçəyinin yaddaşından qalır.
İllər sonra həmin arzu yenə də həyata keçdi. Amma atamın dediyi kimi nə Mərcanlı stansiyasında, nə də Horadizdə.
Bir gün şəhərdə oxuyan qardaşım kəndə fotoaparat gətirmişdi. O vaxtlar fotoaparat özü də böyük nemət sayılırdı. Həyətdə hamımızı bir yerə yığdı. Əvvəl ailəlikcə şəkil çəkdirdi, sonra ayrı-ayrılıqda. Mənim üçün bu, əsl bayram idi.

Nəhayət, çoxdan arzuladığım şəkillər çəkildi.

Ancaq qəribədir ki, o şəkillərin sevincindən daha çox, onları gözlədiyim günlər yaddaşıma həkk olundu. İndi o köhnə fotolara baxanda təkcə uşaqlıq simamı görmürəm. Həm də nar ağacının altında dayanıb çiçəklərə baxan, atasının sözünü səbirsizliklə gözləyən bir uşağı görürəm.
Bəlkə də həyatın qəribəliyi bundadır. Bəzən arzu gec də olsa gerçəkləşir. Amma insanın yaddaşında arzunun özü deyil, onu gözlədiyi günlər qalır.
Atamın "nar çiçəkləyəndə" dediyi vaxt çoxdan ötüb keçib. Atam da artıq xatirələrimdə yaşayır. Lakin hər il nar ağacları al-qırmızı çiçəklərə bürünəndə sanki o illərə qayıdıram. Həyətimiz, uşaqlığımız, atamın səsi yenidən canlanır.

Və mən yenə düşünürəm ki, uşaqlar böyüklərin dediyi hər sözə inanırlar. Onların dünyasında vəd sadəcə bir cümlə deyil, gələcəyə açılan bir qapıdır.
Bəlkə də buna görə nar çiçəyi mənim üçün təkcə baharın müjdəsi deyil. O, həm də sözün məsuliyyətinin, uşaqlıq ümidlərinin və yaddaşın solmayan rənginin simvoludur.

P.S. Bu, artıq sadəcə uşaqlıq xatirəsi deyil, kiçik bir həyat dərsidir.

Səadət Hakıyeva

По ночам тоннели начинали жить собственной жизнью. Днем здесь еще сохранялась иллюзия порядка: носилки двигались по размеченным коридорам, врачи обменивались короткими профессиональными фразами, генераторы работали почти без перебоев, а представители международных организаций пытались создавать впечатление, будто война способна подчиняться каким-то процедурам.

Ночью все менялось. Свет становился слабее. Звуки — ближе. Стены словно сдвигались. Тоннели начинали дышать.
Иногда Мише Нифталиеву казалось, что под землей исчезает само время. Оставались только сырость, тяжелый запах медикаментов и странное ощущение, будто все происходящее уже когда-то было.
Или, возможно, никогда не заканчивалось.

В ту ночь обмен тяжелоранеными шел особенно нервно. Международные посредники торопили обе стороны: перемирие могло оборваться в любую минуту. Санитары бегали с носилками, кто-то ругался из-за документов, врачи принимали и передавали пациентов почти автоматически.
Все слишком устали, чтобы ненавидеть открыто.

Ненависть давно перешла в другое состояние. Как радиация. Ее уже не замечали, но она присутствовала в каждом движении.
Миша наклонился над мальчиком лет двенадцати. Осколок вошел под ребро. Руки работали быстро и спокойно.

— Катетер.
— Давление падает.
— Свет держите нормально.
Генератор снова мигнул.
На секунду темнота поглотила коридор.
И именно тогда он услышал голос:
— Нифталиев?
Миша не сразу поднял голову.
За годы войны ему много раз казалось, что прошлое зовет его по имени.
Но голос повторил:
— Нефть-Али?

Только один человек в мире называл его так.
Миша медленно обернулся.
Ливанский врач в серой куртке смотрел на него так, словно увидел не человека, а призрак собственной молодости.

— Анвар? — тихо произнес Миша.
Они несколько секунд молчали.
Вокруг продолжалась суета. Кто-то кричал. Кого-то везли на каталке. Где-то наверху глухо ударило.

Но все это вдруг отдалилось.
Будто тоннели на мгновение решили оставить их наедине с памятью.
— Господи… — Анвар нервно улыбнулся. — Столько лет.
— И где встретились, — ответил Миша. — Не в Баку. Не на берегу Каспия. В подземелье.
— Символично.
— Скорее издевательски.
Анвар хотел что-то сказать, но его позвали.
— После смены? — быстро спросил он.
— После смены.

Они встретились поздно ночью в техническом проходе между двумя секторами.
Там стояли пластиковые ящики с медикаментами, старый термос и несколько складных стульев.

Свет был тусклым и желтым.
Анвар принес кофе и пахлаву.
— Ты не изменился, — сказал Миша. — Все еще таскаешь еду.
— А ты все еще делаешь вид, что тебе ничего не нужно.

Миша усмехнулся.
Некоторое время они говорили почти жадно, перебивая друг друга. Баку. Мединститут. Общежитие. Старый трамвай. Анатомичка.
— Помнишь, как Сафаров уронил скелет прямо во время зачета? — рассмеялся Анвар.
Миша неожиданно тоже засмеялся.

Смех прозвучал странно. Слишком живо для этого места.
— А помнишь, — сказал Анвар, — как мы сидели после практики в анатомичке?
Миша кивнул.

Он помнил все. Ночь. Открытое окно. Запах формалина и сигарет. Тела под белыми простынями. И тогда один из студентов сказал: «Человек внутри одинаковый». Они тогда долго спорили. Молодые. Глупые. Уверенные, что мир устроен рационально. Теперь эта фраза вдруг всплыла здесь, под землей.

И Миша тихо произнес:
— Внутри люди одинаковые. Но убивают друг друга почему-то по-разному.

Анвар не ответил. Только медленно отвел взгляд.
После третьей встречи они начали теряться в тоннелях.
Сначала буквально.

Коридоры были похожи друг на друга. Сырым бетоном. Тусклым светом. Бесконечными ответвлениями. Один раз генератор отключился полностью, и они несколько минут шли почти на ощупь.

— Стой, — сказал Анвар. — Мы уже здесь проходили.
— Нет.
— Проходили.
— Здесь все одинаковое.
Анвар провел рукой по стене.

— Нет, Миша. Не одинаковое. Просто под землей человек теряет направление быстрее, чем наверху.

Эта фраза почему-то запомнилась.
Позже Миша поймал себя на странной мысли: тоннели начали напоминать ему память. Такие же темные. Разветвленные. Без карты. Без выхода.

Чем дальше идешь, тем меньше понимаешь, где находишься.
Иногда ему казалось, что один из коридоров обязательно должен вывести к бакинской набережной.

Сырость вдруг начинала пахнуть Каспием.
Шум генератора превращался в старый трамвай. А капающая вода напоминала аудиторию анатомички, где протекал потолок.

Под землей прошлое становилось ближе настоящего.
О войне они заговорили только на пятую ночь. До этого оба избегали главного. Слишком хорошо понимали: некоторые темы уничтожают даже воспоминания.

Началось спокойно. С цифр. С потерь. С разрушенных домов.
А потом вдруг прорвалось.
Каждый заговорил о своих мертвых.
Голос Анвара стал жестче:

— Вы всегда приходили как хозяева.
Миша устало посмотрел на него.
— А вы всегда хотели, чтобы нас не было вовсе.
— Потому что вы не понимаете…;>
— Нет, Анвар. Это вы не понимаете.
Тишина.
Где-то далеко закричал раненый.
Миша медленно произнес:
— Знаешь, что самое страшное?
— Что?
— Я больше не уверен, где заканчивается моя память и начинается чужая ненависть.

Анвар долго молчал. Потом сказал:
— А я иногда не понимаю, мои ли это мысли вообще. Или я просто много лет повторяю слова мертвых.

Свет снова мигнул. Тоннель дрогнул.
И вдруг Миша понял: они оба смертельно устали не от войны. От истории.
После этого они начали иногда переходить на русский. Неосознанно. Русский вдруг оказался языком, на котором легче вспоминать молодость. Но почти невозможно говорить о войне.

Когда разговор касался настоящего, оба снова переходили на свои языки — резче, холоднее, суше.
И однажды Анвар тихо сказал:
— Странно.
— Что?
— Мы учились на одном языке. Шутили на одном языке. Пили на одном языке.
— И что?
— А ненавидеть друг друга пришлось уже на разных.

Миша ничего не ответил. Потому что это было правдой.
Последняя встреча произошла перед окончанием обмена. Тоннели постепенно пустели. Кто-то сворачивал оборудование. Кто-то спал прямо у стен. Кто-то курил у выхода. Война готовилась продолжаться.
Они долго молчали. Потом Анвар спросил:

— Ты когда-нибудь думал уехать?
Миша усмехнулся.
— А память тоже можно вывезти через границу?
Анвар опустил глаза.
— Нет.
— Вот именно.
Снаружи снова глухо ударило. Пыль посыпалась с потолка.
Миша вдруг сказал:
— Знаешь, что я понял?
— Что?
— Война роет тоннели не только в земле.
Анвар медленно кивнул.

Они стояли друг напротив друга — два стареющих врача, случайно встретившихся среди подземной войны. Два человека, которые когда-то жили в одном городе и верили в один мир. Теперь между ними лежала история. И память. Самая прочная из всех границ.

Где-то погас свет. На секунду тоннель полностью исчез. И из темноты вдруг прозвучал голос Анвара:
— Нефть-Али…
Как тогда. В молодости.

Миша хотел ответить. Но вдруг понял, что уже не знает, кому именно должен отвечать: Анвару, прошлому или самому себе двадцатилетнему. И промолчал.

Потом повернулся и медленно пошел в темноту тоннеля.
Каждый уносил с собой свою территорию памяти.

Ночью все менялось. Свет становился слабее. Звуки — ближе. Стены словно сдвигались. Тоннели начинали дышать.
Иногда Мише Нифталиеву казалось, что под землей исчезает само время. Оставались только сырость, тяжелый запах медикаментов и странное ощущение, будто все происходящее уже когда-то было.
Или, возможно, никогда не заканчивалось.

В ту ночь обмен тяжелоранеными шел особенно нервно. Международные посредники торопили обе стороны: перемирие могло оборваться в любую минуту. Санитары бегали с носилками, кто-то ругался из-за документов, врачи принимали и передавали пациентов почти автоматически.
Все слишком устали, чтобы ненавидеть открыто.

Ненависть давно перешла в другое состояние. Как радиация. Ее уже не замечали, но она присутствовала в каждом движении.
Миша наклонился над мальчиком лет двенадцати. Осколок вошел под ребро. Руки работали быстро и спокойно.

— Катетер.
— Давление падает.
— Свет держите нормально.
Генератор снова мигнул.
На секунду темнота поглотила коридор.
И именно тогда он услышал голос:
— Нифталиев?
Миша не сразу поднял голову.
За годы войны ему много раз казалось, что прошлое зовет его по имени.
Но голос повторил:
— Нефть-Али?