Интервью должно было стать событием. Не скандалом — продюсер был слишком опытен для дешевых скандалов. Нет, всё планировалось тоньше. Несколько больших иякобы бесхитростных разговоров. Откровенные беседы. Немного детства. Немного боли. Чуть-чуть резкости. Пара фраз, способных вызвать ярость одних и восторг других. Нужно было расширять аудиторию.

— Творчества сегодня мало, – говорил продюсер, прохаживаясь между холстами. – Люди должны обсуждать тебя между собой. Не картины. Тебя.

Он говорил это почти ласково, как врач, объясняющий необходимость операции.

— Иначе забудут.

Слово «забудут» почему-то задело. Художник смотрел в окно. Снег медленно сползал по стеклу.

— Вам сказать правду или то, что я думаю? – неожиданно спросил он.

Все рассмеялись. Фразу сочли удачной. Только сам он не улыбнулся.

Он начал рассказывать о детстве. О поселке, где зимой ветер был громче людей. Об интернате. О длинных коридорах с тусклым светом. О запахе мокрой одежды. Тихий мальчик. Не забитый. Нет. Просто слишком рано понявший: лишнее слово делает человека заметным, а заметность редко приносит что-то хорошее. Учился средне. Пел плохо. Смеялся редко. В интернате ценились другие качества. Но природа почему-то наградила его крепким телом. И этого оказалось достаточно, чтобы его не трогали слишком часто.

Все мечтали о городе. Город был мифом. Там существовала другая жизнь: освещенные окна, красивые женщины, музыка, друзья, разговоры до ночи, успех. Главное — возможность стать другим человеком.

После девятого класса его вызвали на разговор. Директор долго смотрел бумаги. Потом сказал:

— Рабочие профессии тоже нужны стране.

Ему объяснили всё спокойно и разумно. У него хорошие физические данные. Спокойный характер. Нет лидерских амбиций. Последнее прозвучало почти как медицинский диагноз. Он не спорил. Да и как спорить, если взрослые всегда говорят уверенно? Так он оказался машинистом башенного крана. И впервые в жизни почувствовал странное ощущение счастья.

Высота меняет человека. Особенно ежедневная. Подъем занимал почти двадцать минут. Чем выше он поднимался, тем слабее становились звуки земли. Город словно растворялся в расстоянии. Наверху был другой мир. Там всё земное становилось маленьким. Люди. Машины. Ссоры. Спешка. Даже страхи уменьшались. Кабина была неожиданно просторной. В ней можно было лежать. Читать. Спать. Но главное — там можно было молчать. Никто не лез в душу. Никто не навязывал разговоры. Никто не включал радио с незатейливыми песенками.

И именно там с ним произошла странная вещь. Он начал слушать классику. Сначала случайно. Потом жадно. Бах, Моцарт, Рахманинов, Малер. Музыка на высоте звучала иначе. Словно воздух очищал ее от всего лишнего. Иногда ему казалось: композиторы писали свои вещи именно для такого одиночества. Он парил над городом и снисходительно смотрел вниз.
И постепенно стал замечать закономерности. В одно и то же время люди шли одинаковыми маршрутами. Машины выстраивались в знакомые линии. Толпа текла по каким-то своим, неуловимым законам. Город дышал ритмами. Сверху человеческая жизнь казалась удивительно понятной. Даже красивой в своей повторяемости. Правильной. Он начал предугадывать движение потоков. Почти чувствовал, где через минуту появится толпа, где образуется пустота, где кто-то остановится. Иногда ему казалось, что он смотрит не на людей, а на огромный живой организм.

И постепенно высота стала для него наркотиком. Только там он чувствовал ясность. Только там мир подчинялся логике. Только там всё было правильно.

Птица появилась под вечер. Большая. Темная. Сломанное крыло билось о металлические балки. Он потом не мог объяснить, почему потянулся к ней. Наверное, потому что впервые за все годы наверху увидел не движение, не поток, не часть рисунка — а живое существо, которому страшно. Птица смотрела на него почти с ненавистью. В ее резких движениях читалось древнее недоверие ко всему человеческому. Но боль оказалась сильнее страха. Он осторожно освободил крыло из стального троса. И в этот момент птица резко рванулась. Он потерял равновесие. Падение длилось секунды. Но именно в эти секунды он впервые увидел землю не сверху. Она летела ему навстречу. Спасла площадка. Ногу вывернуло чудовищно. Телефон остался в кабине. Он лежал один среди железных конструкций и слушал, как ветер проходит сквозь кран.

Боль пришла позже. Сначала было другое чувство. Странное. Будто мир, который он считал понятным, внезапно решил показать свое настоящее лицо. Нашли его только через час. Потом были операции. Металл. Спицы. Реабилитация. Хромота осталась навсегда. На высоту он больше не поднимался.

Пожилой врач сказал ему:

— Вам нужен велосипед. Иначе нога не простит.

Так бывший машинист крана стал курьером. И мир рухнул второй раз.

Только теперь — окончательно. Раньше он смотрел сверху вниз. Теперь оказался внутри потока. И оказалось, что люди двигаются совсем не так, как виделось с высоты. Они сворачивали внезапно. Останавливались без причины. Меняли маршрут из-за запаха кофе, телефонного звонка, внезапно обуявшей тревоги, воспоминания или острого осознания одиночества.

На земле не существовало логики. Существовало настроение. Случай. Выбор. Он раздражался почти физически. Сверху мир был правильным, выверенным, логичным. Алгеброй. Снизу — неясной, размытой росписью. Живописью. И именно тогда он начал писать. Сначала бессознательно. Краски словно сами искали выход. Он не придумывал композиции. Не выстраивал концепции. Холсты возникали, как приступы. Будто внутри него долгие годы копилось что-то, чему не хватало языка. Он писал город. Но странным образом. На его картинах люди одновременно казались и крошечными, и бесконечно важными. Словно кто-то смотрел на них сразу с двух точек: с высоты… и изнутри. Критики говорили о новом урбанистическом взгляде. Журналисты искали социальные подтексты. Продюсер довольно повторял слово «уникальность».

А сам художник однажды понял простую вещь. Высота научила его видеть порядок. Но только падение позволило увидеть человека. И, возможно, именно поэтому его картины так пугали некоторых людей. Они вдруг узнавали в этих потоках себя.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Интервью должно было стать событием. Не скандалом — продюсер был слишком опытен для дешевых скандалов. Нет, всё планировалось тоньше. Несколько больших иякобы бесхитростных разговоров. Откровенные беседы. Немного детства. Немного боли. Чуть-чуть резкости. Пара фраз, способных вызвать ярость одних и восторг других. Нужно было расширять аудиторию.

— Творчества сегодня мало, – говорил продюсер, прохаживаясь между холстами. – Люди должны обсуждать тебя между собой. Не картины. Тебя.

Он говорил это почти ласково, как врач, объясняющий необходимость операции.

— Иначе забудут.

Слово «забудут» почему-то задело. Художник смотрел в окно. Снег медленно сползал по стеклу.

— Вам сказать правду или то, что я думаю? – неожиданно спросил он.

Все рассмеялись. Фразу сочли удачной. Только сам он не улыбнулся.

Он начал рассказывать о детстве. О поселке, где зимой ветер был громче людей. Об интернате. О длинных коридорах с тусклым светом. О запахе мокрой одежды. Тихий мальчик. Не забитый. Нет. Просто слишком рано понявший: лишнее слово делает человека заметным, а заметность редко приносит что-то хорошее. Учился средне. Пел плохо. Смеялся редко. В интернате ценились другие качества. Но природа почему-то наградила его крепким телом. И этого оказалось достаточно, чтобы его не трогали слишком часто.

Все мечтали о городе. Город был мифом. Там существовала другая жизнь: освещенные окна, красивые женщины, музыка, друзья, разговоры до ночи, успех. Главное — возможность стать другим человеком.

После девятого класса его вызвали на разговор. Директор долго смотрел бумаги. Потом сказал:

— Рабочие профессии тоже нужны стране.

Ему объяснили всё спокойно и разумно. У него хорошие физические данные. Спокойный характер. Нет лидерских амбиций. Последнее прозвучало почти как медицинский диагноз. Он не спорил. Да и как спорить, если взрослые всегда говорят уверенно? Так он оказался машинистом башенного крана. И впервые в жизни почувствовал странное ощущение счастья.

Высота меняет человека. Особенно ежедневная. Подъем занимал почти двадцать минут. Чем выше он поднимался, тем слабее становились звуки земли. Город словно растворялся в расстоянии. Наверху был другой мир. Там всё земное становилось маленьким. Люди. Машины. Ссоры. Спешка. Даже страхи уменьшались. Кабина была неожиданно просторной. В ней можно было лежать. Читать. Спать. Но главное — там можно было молчать. Никто не лез в душу. Никто не навязывал разговоры. Никто не включал радио с незатейливыми песенками.

И именно там с ним произошла странная вещь. Он начал слушать классику. Сначала случайно. Потом жадно. Бах, Моцарт, Рахманинов, Малер. Музыка на высоте звучала иначе. Словно воздух очищал ее от всего лишнего. Иногда ему казалось: композиторы писали свои вещи именно для такого одиночества. Он парил над городом и снисходительно смотрел вниз.
И постепенно стал замечать закономерности. В одно и то же время люди шли одинаковыми маршрутами. Машины выстраивались в знакомые линии. Толпа текла по каким-то своим, неуловимым законам. Город дышал ритмами. Сверху человеческая жизнь казалась удивительно понятной. Даже красивой в своей повторяемости. Правильной. Он начал предугадывать движение потоков. Почти чувствовал, где через минуту появится толпа, где образуется пустота, где кто-то остановится. Иногда ему казалось, что он смотрит не на людей, а на огромный живой организм.

И постепенно высота стала для него наркотиком. Только там он чувствовал ясность. Только там мир подчинялся логике. Только там всё было правильно.

Птица появилась под вечер. Большая. Темная. Сломанное крыло билось о металлические балки. Он потом не мог объяснить, почему потянулся к ней. Наверное, потому что впервые за все годы наверху увидел не движение, не поток, не часть рисунка — а живое существо, которому страшно. Птица смотрела на него почти с ненавистью. В ее резких движениях читалось древнее недоверие ко всему человеческому. Но боль оказалась сильнее страха. Он осторожно освободил крыло из стального троса. И в этот момент птица резко рванулась. Он потерял равновесие. Падение длилось секунды. Но именно в эти секунды он впервые увидел землю не сверху. Она летела ему навстречу. Спасла площадка. Ногу вывернуло чудовищно. Телефон остался в кабине. Он лежал один среди железных конструкций и слушал, как ветер проходит сквозь кран.

Боль пришла позже. Сначала было другое чувство. Странное. Будто мир, который он считал понятным, внезапно решил показать свое настоящее лицо. Нашли его только через час. Потом были операции. Металл. Спицы. Реабилитация. Хромота осталась навсегда. На высоту он больше не поднимался.

Пожилой врач сказал ему:

— Вам нужен велосипед. Иначе нога не простит.

Так бывший машинист крана стал курьером. И мир рухнул второй раз.

Только теперь — окончательно. Раньше он смотрел сверху вниз. Теперь оказался внутри потока. И оказалось, что люди двигаются совсем не так, как виделось с высоты. Они сворачивали внезапно. Останавливались без причины. Меняли маршрут из-за запаха кофе, телефонного звонка, внезапно обуявшей тревоги, воспоминания или острого осознания одиночества.

На земле не существовало логики. Существовало настроение. Случай. Выбор. Он раздражался почти физически. Сверху мир был правильным, выверенным, логичным. Алгеброй. Снизу — неясной, размытой росписью. Живописью. И именно тогда он начал писать. Сначала бессознательно. Краски словно сами искали выход. Он не придумывал композиции. Не выстраивал концепции. Холсты возникали, как приступы. Будто внутри него долгие годы копилось что-то, чему не хватало языка. Он писал город. Но странным образом. На его картинах люди одновременно казались и крошечными, и бесконечно важными. Словно кто-то смотрел на них сразу с двух точек: с высоты… и изнутри. Критики говорили о новом урбанистическом взгляде. Журналисты искали социальные подтексты. Продюсер довольно повторял слово «уникальность».

А сам художник однажды понял простую вещь. Высота научила его видеть порядок. Но только падение позволило увидеть человека. И, возможно, именно поэтому его картины так пугали некоторых людей. Они вдруг узнавали в этих потоках себя.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Интервью должно было стать событием. Не скандалом — продюсер был слишком опытен для дешевых скандалов. Нет, всё планировалось тоньше. Несколько больших иякобы бесхитростных разговоров. Откровенные беседы. Немного детства. Немного боли. Чуть-чуть резкости. Пара фраз, способных вызвать ярость одних и восторг других. Нужно было расширять аудиторию.

— Творчества сегодня мало, – говорил продюсер, прохаживаясь между холстами. – Люди должны обсуждать тебя между собой. Не картины. Тебя.

Он говорил это почти ласково, как врач, объясняющий необходимость операции.

— Иначе забудут.

Слово «забудут» почему-то задело. Художник смотрел в окно. Снег медленно сползал по стеклу.

— Вам сказать правду или то, что я думаю? – неожиданно спросил он.

Все рассмеялись. Фразу сочли удачной. Только сам он не улыбнулся.

Он начал рассказывать о детстве. О поселке, где зимой ветер был громче людей. Об интернате. О длинных коридорах с тусклым светом. О запахе мокрой одежды. Тихий мальчик. Не забитый. Нет. Просто слишком рано понявший: лишнее слово делает человека заметным, а заметность редко приносит что-то хорошее. Учился средне. Пел плохо. Смеялся редко. В интернате ценились другие качества. Но природа почему-то наградила его крепким телом. И этого оказалось достаточно, чтобы его не трогали слишком часто.

Все мечтали о городе. Город был мифом. Там существовала другая жизнь: освещенные окна, красивые женщины, музыка, друзья, разговоры до ночи, успех. Главное — возможность стать другим человеком.

После девятого класса его вызвали на разговор. Директор долго смотрел бумаги. Потом сказал:

— Рабочие профессии тоже нужны стране.

Ему объяснили всё спокойно и разумно. У него хорошие физические данные. Спокойный характер. Нет лидерских амбиций. Последнее прозвучало почти как медицинский диагноз. Он не спорил. Да и как спорить, если взрослые всегда говорят уверенно? Так он оказался машинистом башенного крана. И впервые в жизни почувствовал странное ощущение счастья.

Высота меняет человека. Особенно ежедневная. Подъем занимал почти двадцать минут. Чем выше он поднимался, тем слабее становились звуки земли. Город словно растворялся в расстоянии. Наверху был другой мир. Там всё земное становилось маленьким. Люди. Машины. Ссоры. Спешка. Даже страхи уменьшались. Кабина была неожиданно просторной. В ней можно было лежать. Читать. Спать. Но главное — там можно было молчать. Никто не лез в душу. Никто не навязывал разговоры. Никто не включал радио с незатейливыми песенками.

И именно там с ним произошла странная вещь. Он начал слушать классику. Сначала случайно. Потом жадно. Бах, Моцарт, Рахманинов, Малер. Музыка на высоте звучала иначе. Словно воздух очищал ее от всего лишнего. Иногда ему казалось: композиторы писали свои вещи именно для такого одиночества. Он парил над городом и снисходительно смотрел вниз.
И постепенно стал замечать закономерности. В одно и то же время люди шли одинаковыми маршрутами. Машины выстраивались в знакомые линии. Толпа текла по каким-то своим, неуловимым законам. Город дышал ритмами. Сверху человеческая жизнь казалась удивительно понятной. Даже красивой в своей повторяемости. Правильной. Он начал предугадывать движение потоков. Почти чувствовал, где через минуту появится толпа, где образуется пустота, где кто-то остановится. Иногда ему казалось, что он смотрит не на людей, а на огромный живой организм.

И постепенно высота стала для него наркотиком. Только там он чувствовал ясность. Только там мир подчинялся логике. Только там всё было правильно.

Птица появилась под вечер. Большая. Темная. Сломанное крыло билось о металлические балки. Он потом не мог объяснить, почему потянулся к ней. Наверное, потому что впервые за все годы наверху увидел не движение, не поток, не часть рисунка — а живое существо, которому страшно. Птица смотрела на него почти с ненавистью. В ее резких движениях читалось древнее недоверие ко всему человеческому. Но боль оказалась сильнее страха. Он осторожно освободил крыло из стального троса. И в этот момент птица резко рванулась. Он потерял равновесие. Падение длилось секунды. Но именно в эти секунды он впервые увидел землю не сверху. Она летела ему навстречу. Спасла площадка. Ногу вывернуло чудовищно. Телефон остался в кабине. Он лежал один среди железных конструкций и слушал, как ветер проходит сквозь кран.

Боль пришла позже. Сначала было другое чувство. Странное. Будто мир, который он считал понятным, внезапно решил показать свое настоящее лицо. Нашли его только через час. Потом были операции. Металл. Спицы. Реабилитация. Хромота осталась навсегда. На высоту он больше не поднимался.

Пожилой врач сказал ему:

— Вам нужен велосипед. Иначе нога не простит.

Так бывший машинист крана стал курьером. И мир рухнул второй раз.

Только теперь — окончательно. Раньше он смотрел сверху вниз. Теперь оказался внутри потока. И оказалось, что люди двигаются совсем не так, как виделось с высоты. Они сворачивали внезапно. Останавливались без причины. Меняли маршрут из-за запаха кофе, телефонного звонка, внезапно обуявшей тревоги, воспоминания или острого осознания одиночества.

На земле не существовало логики. Существовало настроение. Случай. Выбор. Он раздражался почти физически. Сверху мир был правильным, выверенным, логичным. Алгеброй. Снизу — неясной, размытой росписью. Живописью. И именно тогда он начал писать. Сначала бессознательно. Краски словно сами искали выход. Он не придумывал композиции. Не выстраивал концепции. Холсты возникали, как приступы. Будто внутри него долгие годы копилось что-то, чему не хватало языка. Он писал город. Но странным образом. На его картинах люди одновременно казались и крошечными, и бесконечно важными. Словно кто-то смотрел на них сразу с двух точек: с высоты… и изнутри. Критики говорили о новом урбанистическом взгляде. Журналисты искали социальные подтексты. Продюсер довольно повторял слово «уникальность».

А сам художник однажды понял простую вещь. Высота научила его видеть порядок. Но только падение позволило увидеть человека. И, возможно, именно поэтому его картины так пугали некоторых людей. Они вдруг узнавали в этих потоках себя.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Biz ailədə yeddi uşaq idik. Böyük qardaşlarımdan ikisi körpə yaşlarından şəhərdə yaşayır və oxuyurdular. Qalan beşimiz isə kənd həyatının içində böyüyürdük. Həyatımız sadə idi, amma o sadəliyin içində bizim üçün ən böyük həqiqət atamın sözü idi. Atam nə desə, nəyə söz versə ona inanırdıq. Elə bilirdik ki, o heç vaxt yalan danışmaz.

Bu günə qədər yaddaşımdan silinməyən bir xatirə də onunla bağlıdır.
Söhbət ötən əsrin yetmişinci illərinin sonlarından, səksəninci illərin əvvəllərindən gedir. O zamanlar indiki kimi mobil telefonlar, rəqəmsal kameralar yox idi. Şəkil çəkdirmək adi bir iş sayılmırdı. Bunun üçün kəndimizdən xeyli uzaqda yerləşən Böyük Mərcanlı və ya Horadiz stansiyasına getmək lazım gəlirdi. Fotoqraf qarşısında dayanıb şəkil çəkdirmək bizim üçün əsl hadisə idi.
Mən isə şəkil çəkdirməyi çox sevirdim. Bəlkə də ona görə ki, fotolar anıları yaşadır, yaşananları lentə köçürür. Uşaq ağlımla elə düşünürdüm ki, fotoşəkildə zaman dayanır.

Atam bir gün dedi ki, sizi aparacağam şəkil çəkdirməyə.
Bu söz mənim üçün böyük bir müjdə idi. Günlər keçdikcə səbirsizlənir, hərdən soruşurdum:
— Ata, bizi nə vaxt aparacaqsan?
O isə hər dəfə "sonra", "bir az da gözləyin" kimi cavablar verirdi. Bacı-qardaşlarım bu məsələyə o qədər də əhəmiyyət vermirdilər. Amma mənim üçün bu, böyük bir arzu idi.
Bir gün yenə eyni sualı verəndə atam, görünür, israrımdan yorulmuşdu. Gülümsəyərək dedi:
— Sizi nar çiçəkləyəndə aparacağam şəkil çəkdirməyə.

O vaxtdan mənim gözüm həyətdəki nar ağacında qaldı.
Hər gün ona baxırdım. Budaqlarında qönçələr görünəndə sevincimdən yerə-göyə sığmırdım. Nəhayət, bir səhər nar ağacının budaqlarında al-qırmızı çiçəklər açdı. Mənim üçün dünyanın ən gözəl mənzərəsi idi.
İndi artıq əmin idim ki, atam deyəcək:

— Hazırlaşın, gedirik şəkil çəkdirməyə.
Amma gün keçdi, heç nə olmadı.
Bir həftə keçdi, yenə olmadı.
Nar çiçəkləri açıb-soldu, amma o səfər baş tutmadı.

Uşaq idim. Başa düşə bilmirdim ki, atam doğrudan da unutmuşdu, yoxsa sadəcə məni sakitləşdirmək üçün belə demişdi. Bircə onu hiss edirdim ki, içimdə qəribə bir məyusluq var. İlk dəfə idi ki, gözlədiyim bir söz həyata keçmirdi.

İllər keçdi. Həyat məni müxtəlif yollarla apardı. Çox şey dəyişdi. İndi hər kəsin cibində kamera var, bir düyməyə toxunmaqla yüzlərlə şəkil çəkmək mümkündür. Amma hər dəfə nar ağacları çiçək açanda yaddaşım məni yenə o uzaq illərə qaytarır.

Yenə həyətdə dayanmış o kənd uşağını görürəm. Gözləri nar çiçəklərinə dikilib. Ürəyində isə bircə arzu var: atası verdiyi sözü xatırlasın.
Bəlkə də bu xatirənin mənə öyrətdiyi ən böyük dərs elə budur. Uşaqlar böyüklərin düşündüyündən daha çox inanırlar. Onlar verilən vədləri sadəcə söz kimi qəbul etmirlər; o vədlərin içində öz xəyallarını, ümidlərini qururlar.

Ona görə də mən özümə çoxdan söz vermişəm: övladlarıma yalnız yerinə yetirə biləcəyim vədləri verəcəyəm. Çünki bəzən bir uşağın qəlbində ən uzunömürlü iz nə yoxsulluqdan, nə çətinlikdən, nə də çatışmazlıqdan qalır. O iz bəzən sadəcə açıb-solan bir nar çiçəyinin yaddaşından qalır.
İllər sonra həmin arzu yenə də həyata keçdi. Amma atamın dediyi kimi nə Mərcanlı stansiyasında, nə də Horadizdə.
Bir gün şəhərdə oxuyan qardaşım kəndə fotoaparat gətirmişdi. O vaxtlar fotoaparat özü də böyük nemət sayılırdı. Həyətdə hamımızı bir yerə yığdı. Əvvəl ailəlikcə şəkil çəkdirdi, sonra ayrı-ayrılıqda. Mənim üçün bu, əsl bayram idi.

Nəhayət, çoxdan arzuladığım şəkillər çəkildi.

Ancaq qəribədir ki, o şəkillərin sevincindən daha çox, onları gözlədiyim günlər yaddaşıma həkk olundu. İndi o köhnə fotolara baxanda təkcə uşaqlıq simamı görmürəm. Həm də nar ağacının altında dayanıb çiçəklərə baxan, atasının sözünü səbirsizliklə gözləyən bir uşağı görürəm.
Bəlkə də həyatın qəribəliyi bundadır. Bəzən arzu gec də olsa gerçəkləşir. Amma insanın yaddaşında arzunun özü deyil, onu gözlədiyi günlər qalır.
Atamın "nar çiçəkləyəndə" dediyi vaxt çoxdan ötüb keçib. Atam da artıq xatirələrimdə yaşayır. Lakin hər il nar ağacları al-qırmızı çiçəklərə bürünəndə sanki o illərə qayıdıram. Həyətimiz, uşaqlığımız, atamın səsi yenidən canlanır.

Və mən yenə düşünürəm ki, uşaqlar böyüklərin dediyi hər sözə inanırlar. Onların dünyasında vəd sadəcə bir cümlə deyil, gələcəyə açılan bir qapıdır.
Bəlkə də buna görə nar çiçəyi mənim üçün təkcə baharın müjdəsi deyil. O, həm də sözün məsuliyyətinin, uşaqlıq ümidlərinin və yaddaşın solmayan rənginin simvoludur.

P.S. Bu, artıq sadəcə uşaqlıq xatirəsi deyil, kiçik bir həyat dərsidir.

Səadət Hakıyeva

Biz ailədə yeddi uşaq idik. Böyük qardaşlarımdan ikisi körpə yaşlarından şəhərdə yaşayır və oxuyurdular. Qalan beşimiz isə kənd həyatının içində böyüyürdük. Həyatımız sadə idi, amma o sadəliyin içində bizim üçün ən böyük həqiqət atamın sözü idi. Atam nə desə, nəyə söz versə ona inanırdıq. Elə bilirdik ki, o heç vaxt yalan danışmaz.

Bu günə qədər yaddaşımdan silinməyən bir xatirə də onunla bağlıdır.
Söhbət ötən əsrin yetmişinci illərinin sonlarından, səksəninci illərin əvvəllərindən gedir. O zamanlar indiki kimi mobil telefonlar, rəqəmsal kameralar yox idi. Şəkil çəkdirmək adi bir iş sayılmırdı. Bunun üçün kəndimizdən xeyli uzaqda yerləşən Böyük Mərcanlı və ya Horadiz stansiyasına getmək lazım gəlirdi. Fotoqraf qarşısında dayanıb şəkil çəkdirmək bizim üçün əsl hadisə idi.
Mən isə şəkil çəkdirməyi çox sevirdim. Bəlkə də ona görə ki, fotolar anıları yaşadır, yaşananları lentə köçürür. Uşaq ağlımla elə düşünürdüm ki, fotoşəkildə zaman dayanır.

Atam bir gün dedi ki, sizi aparacağam şəkil çəkdirməyə.
Bu söz mənim üçün böyük bir müjdə idi. Günlər keçdikcə səbirsizlənir, hərdən soruşurdum:
— Ata, bizi nə vaxt aparacaqsan?
O isə hər dəfə "sonra", "bir az da gözləyin" kimi cavablar verirdi. Bacı-qardaşlarım bu məsələyə o qədər də əhəmiyyət vermirdilər. Amma mənim üçün bu, böyük bir arzu idi.
Bir gün yenə eyni sualı verəndə atam, görünür, israrımdan yorulmuşdu. Gülümsəyərək dedi:
— Sizi nar çiçəkləyəndə aparacağam şəkil çəkdirməyə.

O vaxtdan mənim gözüm həyətdəki nar ağacında qaldı.
Hər gün ona baxırdım. Budaqlarında qönçələr görünəndə sevincimdən yerə-göyə sığmırdım. Nəhayət, bir səhər nar ağacının budaqlarında al-qırmızı çiçəklər açdı. Mənim üçün dünyanın ən gözəl mənzərəsi idi.
İndi artıq əmin idim ki, atam deyəcək:

— Hazırlaşın, gedirik şəkil çəkdirməyə.
Amma gün keçdi, heç nə olmadı.
Bir həftə keçdi, yenə olmadı.
Nar çiçəkləri açıb-soldu, amma o səfər baş tutmadı.

Uşaq idim. Başa düşə bilmirdim ki, atam doğrudan da unutmuşdu, yoxsa sadəcə məni sakitləşdirmək üçün belə demişdi. Bircə onu hiss edirdim ki, içimdə qəribə bir məyusluq var. İlk dəfə idi ki, gözlədiyim bir söz həyata keçmirdi.

İllər keçdi. Həyat məni müxtəlif yollarla apardı. Çox şey dəyişdi. İndi hər kəsin cibində kamera var, bir düyməyə toxunmaqla yüzlərlə şəkil çəkmək mümkündür. Amma hər dəfə nar ağacları çiçək açanda yaddaşım məni yenə o uzaq illərə qaytarır.

Yenə həyətdə dayanmış o kənd uşağını görürəm. Gözləri nar çiçəklərinə dikilib. Ürəyində isə bircə arzu var: atası verdiyi sözü xatırlasın.
Bəlkə də bu xatirənin mənə öyrətdiyi ən böyük dərs elə budur. Uşaqlar böyüklərin düşündüyündən daha çox inanırlar. Onlar verilən vədləri sadəcə söz kimi qəbul etmirlər; o vədlərin içində öz xəyallarını, ümidlərini qururlar.

Ona görə də mən özümə çoxdan söz vermişəm: övladlarıma yalnız yerinə yetirə biləcəyim vədləri verəcəyəm. Çünki bəzən bir uşağın qəlbində ən uzunömürlü iz nə yoxsulluqdan, nə çətinlikdən, nə də çatışmazlıqdan qalır. O iz bəzən sadəcə açıb-solan bir nar çiçəyinin yaddaşından qalır.
İllər sonra həmin arzu yenə də həyata keçdi. Amma atamın dediyi kimi nə Mərcanlı stansiyasında, nə də Horadizdə.
Bir gün şəhərdə oxuyan qardaşım kəndə fotoaparat gətirmişdi. O vaxtlar fotoaparat özü də böyük nemət sayılırdı. Həyətdə hamımızı bir yerə yığdı. Əvvəl ailəlikcə şəkil çəkdirdi, sonra ayrı-ayrılıqda. Mənim üçün bu, əsl bayram idi.

Nəhayət, çoxdan arzuladığım şəkillər çəkildi.

Ancaq qəribədir ki, o şəkillərin sevincindən daha çox, onları gözlədiyim günlər yaddaşıma həkk olundu. İndi o köhnə fotolara baxanda təkcə uşaqlıq simamı görmürəm. Həm də nar ağacının altında dayanıb çiçəklərə baxan, atasının sözünü səbirsizliklə gözləyən bir uşağı görürəm.
Bəlkə də həyatın qəribəliyi bundadır. Bəzən arzu gec də olsa gerçəkləşir. Amma insanın yaddaşında arzunun özü deyil, onu gözlədiyi günlər qalır.
Atamın "nar çiçəkləyəndə" dediyi vaxt çoxdan ötüb keçib. Atam da artıq xatirələrimdə yaşayır. Lakin hər il nar ağacları al-qırmızı çiçəklərə bürünəndə sanki o illərə qayıdıram. Həyətimiz, uşaqlığımız, atamın səsi yenidən canlanır.

Və mən yenə düşünürəm ki, uşaqlar böyüklərin dediyi hər sözə inanırlar. Onların dünyasında vəd sadəcə bir cümlə deyil, gələcəyə açılan bir qapıdır.
Bəlkə də buna görə nar çiçəyi mənim üçün təkcə baharın müjdəsi deyil. O, həm də sözün məsuliyyətinin, uşaqlıq ümidlərinin və yaddaşın solmayan rənginin simvoludur.

P.S. Bu, artıq sadəcə uşaqlıq xatirəsi deyil, kiçik bir həyat dərsidir.

Səadət Hakıyeva

Biz ailədə yeddi uşaq idik. Böyük qardaşlarımdan ikisi körpə yaşlarından şəhərdə yaşayır və oxuyurdular. Qalan beşimiz isə kənd həyatının içində böyüyürdük. Həyatımız sadə idi, amma o sadəliyin içində bizim üçün ən böyük həqiqət atamın sözü idi. Atam nə desə, nəyə söz versə ona inanırdıq. Elə bilirdik ki, o heç vaxt yalan danışmaz.

Bu günə qədər yaddaşımdan silinməyən bir xatirə də onunla bağlıdır.
Söhbət ötən əsrin yetmişinci illərinin sonlarından, səksəninci illərin əvvəllərindən gedir. O zamanlar indiki kimi mobil telefonlar, rəqəmsal kameralar yox idi. Şəkil çəkdirmək adi bir iş sayılmırdı. Bunun üçün kəndimizdən xeyli uzaqda yerləşən Böyük Mərcanlı və ya Horadiz stansiyasına getmək lazım gəlirdi. Fotoqraf qarşısında dayanıb şəkil çəkdirmək bizim üçün əsl hadisə idi.
Mən isə şəkil çəkdirməyi çox sevirdim. Bəlkə də ona görə ki, fotolar anıları yaşadır, yaşananları lentə köçürür. Uşaq ağlımla elə düşünürdüm ki, fotoşəkildə zaman dayanır.

Atam bir gün dedi ki, sizi aparacağam şəkil çəkdirməyə.
Bu söz mənim üçün böyük bir müjdə idi. Günlər keçdikcə səbirsizlənir, hərdən soruşurdum:
— Ata, bizi nə vaxt aparacaqsan?
O isə hər dəfə "sonra", "bir az da gözləyin" kimi cavablar verirdi. Bacı-qardaşlarım bu məsələyə o qədər də əhəmiyyət vermirdilər. Amma mənim üçün bu, böyük bir arzu idi.
Bir gün yenə eyni sualı verəndə atam, görünür, israrımdan yorulmuşdu. Gülümsəyərək dedi:
— Sizi nar çiçəkləyəndə aparacağam şəkil çəkdirməyə.

O vaxtdan mənim gözüm həyətdəki nar ağacında qaldı.
Hər gün ona baxırdım. Budaqlarında qönçələr görünəndə sevincimdən yerə-göyə sığmırdım. Nəhayət, bir səhər nar ağacının budaqlarında al-qırmızı çiçəklər açdı. Mənim üçün dünyanın ən gözəl mənzərəsi idi.
İndi artıq əmin idim ki, atam deyəcək:

— Hazırlaşın, gedirik şəkil çəkdirməyə.
Amma gün keçdi, heç nə olmadı.
Bir həftə keçdi, yenə olmadı.
Nar çiçəkləri açıb-soldu, amma o səfər baş tutmadı.

Uşaq idim. Başa düşə bilmirdim ki, atam doğrudan da unutmuşdu, yoxsa sadəcə məni sakitləşdirmək üçün belə demişdi. Bircə onu hiss edirdim ki, içimdə qəribə bir məyusluq var. İlk dəfə idi ki, gözlədiyim bir söz həyata keçmirdi.

İllər keçdi. Həyat məni müxtəlif yollarla apardı. Çox şey dəyişdi. İndi hər kəsin cibində kamera var, bir düyməyə toxunmaqla yüzlərlə şəkil çəkmək mümkündür. Amma hər dəfə nar ağacları çiçək açanda yaddaşım məni yenə o uzaq illərə qaytarır.

Yenə həyətdə dayanmış o kənd uşağını görürəm. Gözləri nar çiçəklərinə dikilib. Ürəyində isə bircə arzu var: atası verdiyi sözü xatırlasın.
Bəlkə də bu xatirənin mənə öyrətdiyi ən böyük dərs elə budur. Uşaqlar böyüklərin düşündüyündən daha çox inanırlar. Onlar verilən vədləri sadəcə söz kimi qəbul etmirlər; o vədlərin içində öz xəyallarını, ümidlərini qururlar.

Ona görə də mən özümə çoxdan söz vermişəm: övladlarıma yalnız yerinə yetirə biləcəyim vədləri verəcəyəm. Çünki bəzən bir uşağın qəlbində ən uzunömürlü iz nə yoxsulluqdan, nə çətinlikdən, nə də çatışmazlıqdan qalır. O iz bəzən sadəcə açıb-solan bir nar çiçəyinin yaddaşından qalır.
İllər sonra həmin arzu yenə də həyata keçdi. Amma atamın dediyi kimi nə Mərcanlı stansiyasında, nə də Horadizdə.
Bir gün şəhərdə oxuyan qardaşım kəndə fotoaparat gətirmişdi. O vaxtlar fotoaparat özü də böyük nemət sayılırdı. Həyətdə hamımızı bir yerə yığdı. Əvvəl ailəlikcə şəkil çəkdirdi, sonra ayrı-ayrılıqda. Mənim üçün bu, əsl bayram idi.

Nəhayət, çoxdan arzuladığım şəkillər çəkildi.

Ancaq qəribədir ki, o şəkillərin sevincindən daha çox, onları gözlədiyim günlər yaddaşıma həkk olundu. İndi o köhnə fotolara baxanda təkcə uşaqlıq simamı görmürəm. Həm də nar ağacının altında dayanıb çiçəklərə baxan, atasının sözünü səbirsizliklə gözləyən bir uşağı görürəm.
Bəlkə də həyatın qəribəliyi bundadır. Bəzən arzu gec də olsa gerçəkləşir. Amma insanın yaddaşında arzunun özü deyil, onu gözlədiyi günlər qalır.
Atamın "nar çiçəkləyəndə" dediyi vaxt çoxdan ötüb keçib. Atam da artıq xatirələrimdə yaşayır. Lakin hər il nar ağacları al-qırmızı çiçəklərə bürünəndə sanki o illərə qayıdıram. Həyətimiz, uşaqlığımız, atamın səsi yenidən canlanır.

Və mən yenə düşünürəm ki, uşaqlar böyüklərin dediyi hər sözə inanırlar. Onların dünyasında vəd sadəcə bir cümlə deyil, gələcəyə açılan bir qapıdır.
Bəlkə də buna görə nar çiçəyi mənim üçün təkcə baharın müjdəsi deyil. O, həm də sözün məsuliyyətinin, uşaqlıq ümidlərinin və yaddaşın solmayan rənginin simvoludur.

P.S. Bu, artıq sadəcə uşaqlıq xatirəsi deyil, kiçik bir həyat dərsidir.

Səadət Hakıyeva

По ночам тоннели начинали жить собственной жизнью. Днем здесь еще сохранялась иллюзия порядка: носилки двигались по размеченным коридорам, врачи обменивались короткими профессиональными фразами, генераторы работали почти без перебоев, а представители международных организаций пытались создавать впечатление, будто война способна подчиняться каким-то процедурам.

Ночью все менялось. Свет становился слабее. Звуки — ближе. Стены словно сдвигались. Тоннели начинали дышать.
Иногда Мише Нифталиеву казалось, что под землей исчезает само время. Оставались только сырость, тяжелый запах медикаментов и странное ощущение, будто все происходящее уже когда-то было.
Или, возможно, никогда не заканчивалось.

В ту ночь обмен тяжелоранеными шел особенно нервно. Международные посредники торопили обе стороны: перемирие могло оборваться в любую минуту. Санитары бегали с носилками, кто-то ругался из-за документов, врачи принимали и передавали пациентов почти автоматически.
Все слишком устали, чтобы ненавидеть открыто.

Ненависть давно перешла в другое состояние. Как радиация. Ее уже не замечали, но она присутствовала в каждом движении.
Миша наклонился над мальчиком лет двенадцати. Осколок вошел под ребро. Руки работали быстро и спокойно.

— Катетер.
— Давление падает.
— Свет держите нормально.
Генератор снова мигнул.
На секунду темнота поглотила коридор.
И именно тогда он услышал голос:
— Нифталиев?
Миша не сразу поднял голову.
За годы войны ему много раз казалось, что прошлое зовет его по имени.
Но голос повторил:
— Нефть-Али?

Только один человек в мире называл его так.
Миша медленно обернулся.
Ливанский врач в серой куртке смотрел на него так, словно увидел не человека, а призрак собственной молодости.

— Анвар? — тихо произнес Миша.
Они несколько секунд молчали.
Вокруг продолжалась суета. Кто-то кричал. Кого-то везли на каталке. Где-то наверху глухо ударило.

Но все это вдруг отдалилось.
Будто тоннели на мгновение решили оставить их наедине с памятью.
— Господи… — Анвар нервно улыбнулся. — Столько лет.
— И где встретились, — ответил Миша. — Не в Баку. Не на берегу Каспия. В подземелье.
— Символично.
— Скорее издевательски.
Анвар хотел что-то сказать, но его позвали.
— После смены? — быстро спросил он.
— После смены.

Они встретились поздно ночью в техническом проходе между двумя секторами.
Там стояли пластиковые ящики с медикаментами, старый термос и несколько складных стульев.

Свет был тусклым и желтым.
Анвар принес кофе и пахлаву.
— Ты не изменился, — сказал Миша. — Все еще таскаешь еду.
— А ты все еще делаешь вид, что тебе ничего не нужно.

Миша усмехнулся.
Некоторое время они говорили почти жадно, перебивая друг друга. Баку. Мединститут. Общежитие. Старый трамвай. Анатомичка.
— Помнишь, как Сафаров уронил скелет прямо во время зачета? — рассмеялся Анвар.
Миша неожиданно тоже засмеялся.

Смех прозвучал странно. Слишком живо для этого места.
— А помнишь, — сказал Анвар, — как мы сидели после практики в анатомичке?
Миша кивнул.

Он помнил все. Ночь. Открытое окно. Запах формалина и сигарет. Тела под белыми простынями. И тогда один из студентов сказал: «Человек внутри одинаковый». Они тогда долго спорили. Молодые. Глупые. Уверенные, что мир устроен рационально. Теперь эта фраза вдруг всплыла здесь, под землей.

И Миша тихо произнес:
— Внутри люди одинаковые. Но убивают друг друга почему-то по-разному.

Анвар не ответил. Только медленно отвел взгляд.
После третьей встречи они начали теряться в тоннелях.
Сначала буквально.

Коридоры были похожи друг на друга. Сырым бетоном. Тусклым светом. Бесконечными ответвлениями. Один раз генератор отключился полностью, и они несколько минут шли почти на ощупь.

— Стой, — сказал Анвар. — Мы уже здесь проходили.
— Нет.
— Проходили.
— Здесь все одинаковое.
Анвар провел рукой по стене.

— Нет, Миша. Не одинаковое. Просто под землей человек теряет направление быстрее, чем наверху.

Эта фраза почему-то запомнилась.
Позже Миша поймал себя на странной мысли: тоннели начали напоминать ему память. Такие же темные. Разветвленные. Без карты. Без выхода.

Чем дальше идешь, тем меньше понимаешь, где находишься.
Иногда ему казалось, что один из коридоров обязательно должен вывести к бакинской набережной.

Сырость вдруг начинала пахнуть Каспием.
Шум генератора превращался в старый трамвай. А капающая вода напоминала аудиторию анатомички, где протекал потолок.

Под землей прошлое становилось ближе настоящего.
О войне они заговорили только на пятую ночь. До этого оба избегали главного. Слишком хорошо понимали: некоторые темы уничтожают даже воспоминания.

Началось спокойно. С цифр. С потерь. С разрушенных домов.
А потом вдруг прорвалось.
Каждый заговорил о своих мертвых.
Голос Анвара стал жестче:

— Вы всегда приходили как хозяева.
Миша устало посмотрел на него.
— А вы всегда хотели, чтобы нас не было вовсе.
— Потому что вы не понимаете…;>
— Нет, Анвар. Это вы не понимаете.
Тишина.
Где-то далеко закричал раненый.
Миша медленно произнес:
— Знаешь, что самое страшное?
— Что?
— Я больше не уверен, где заканчивается моя память и начинается чужая ненависть.

Анвар долго молчал. Потом сказал:
— А я иногда не понимаю, мои ли это мысли вообще. Или я просто много лет повторяю слова мертвых.

Свет снова мигнул. Тоннель дрогнул.
И вдруг Миша понял: они оба смертельно устали не от войны. От истории.
После этого они начали иногда переходить на русский. Неосознанно. Русский вдруг оказался языком, на котором легче вспоминать молодость. Но почти невозможно говорить о войне.

Когда разговор касался настоящего, оба снова переходили на свои языки — резче, холоднее, суше.
И однажды Анвар тихо сказал:
— Странно.
— Что?
— Мы учились на одном языке. Шутили на одном языке. Пили на одном языке.
— И что?
— А ненавидеть друг друга пришлось уже на разных.

Миша ничего не ответил. Потому что это было правдой.
Последняя встреча произошла перед окончанием обмена. Тоннели постепенно пустели. Кто-то сворачивал оборудование. Кто-то спал прямо у стен. Кто-то курил у выхода. Война готовилась продолжаться.
Они долго молчали. Потом Анвар спросил:

— Ты когда-нибудь думал уехать?
Миша усмехнулся.
— А память тоже можно вывезти через границу?
Анвар опустил глаза.
— Нет.
— Вот именно.
Снаружи снова глухо ударило. Пыль посыпалась с потолка.
Миша вдруг сказал:
— Знаешь, что я понял?
— Что?
— Война роет тоннели не только в земле.
Анвар медленно кивнул.

Они стояли друг напротив друга — два стареющих врача, случайно встретившихся среди подземной войны. Два человека, которые когда-то жили в одном городе и верили в один мир. Теперь между ними лежала история. И память. Самая прочная из всех границ.

Где-то погас свет. На секунду тоннель полностью исчез. И из темноты вдруг прозвучал голос Анвара:
— Нефть-Али…
Как тогда. В молодости.

Миша хотел ответить. Но вдруг понял, что уже не знает, кому именно должен отвечать: Анвару, прошлому или самому себе двадцатилетнему. И промолчал.

Потом повернулся и медленно пошел в темноту тоннеля.
Каждый уносил с собой свою территорию памяти.

Ночью все менялось. Свет становился слабее. Звуки — ближе. Стены словно сдвигались. Тоннели начинали дышать.
Иногда Мише Нифталиеву казалось, что под землей исчезает само время. Оставались только сырость, тяжелый запах медикаментов и странное ощущение, будто все происходящее уже когда-то было.
Или, возможно, никогда не заканчивалось.

В ту ночь обмен тяжелоранеными шел особенно нервно. Международные посредники торопили обе стороны: перемирие могло оборваться в любую минуту. Санитары бегали с носилками, кто-то ругался из-за документов, врачи принимали и передавали пациентов почти автоматически.
Все слишком устали, чтобы ненавидеть открыто.

Ненависть давно перешла в другое состояние. Как радиация. Ее уже не замечали, но она присутствовала в каждом движении.
Миша наклонился над мальчиком лет двенадцати. Осколок вошел под ребро. Руки работали быстро и спокойно.

— Катетер.
— Давление падает.
— Свет держите нормально.
Генератор снова мигнул.
На секунду темнота поглотила коридор.
И именно тогда он услышал голос:
— Нифталиев?
Миша не сразу поднял голову.
За годы войны ему много раз казалось, что прошлое зовет его по имени.
Но голос повторил:
— Нефть-Али?

Только один человек в мире называл его так.
Миша медленно обернулся.
Ливанский врач в серой куртке смотрел на него так, словно увидел не человека, а призрак собственной молодости.

— Анвар? — тихо произнес Миша.
Они несколько секунд молчали.
Вокруг продолжалась суета. Кто-то кричал. Кого-то везли на каталке. Где-то наверху глухо ударило.

Но все это вдруг отдалилось.
Будто тоннели на мгновение решили оставить их наедине с памятью.
— Господи… — Анвар нервно улыбнулся. — Столько лет.
— И где встретились, — ответил Миша. — Не в Баку. Не на берегу Каспия. В подземелье.
— Символично.
— Скорее издевательски.
Анвар хотел что-то сказать, но его позвали.
— После смены? — быстро спросил он.
— После смены.

Они встретились поздно ночью в техническом проходе между двумя секторами.
Там стояли пластиковые ящики с медикаментами, старый термос и несколько складных стульев.

Свет был тусклым и желтым.
Анвар принес кофе и пахлаву.
— Ты не изменился, — сказал Миша. — Все еще таскаешь еду.
— А ты все еще делаешь вид, что тебе ничего не нужно.

Миша усмехнулся.
Некоторое время они говорили почти жадно, перебивая друг друга. Баку. Мединститут. Общежитие. Старый трамвай. Анатомичка.
— Помнишь, как Сафаров уронил скелет прямо во время зачета? — рассмеялся Анвар.
Миша неожиданно тоже засмеялся.

Смех прозвучал странно. Слишком живо для этого места.
— А помнишь, — сказал Анвар, — как мы сидели после практики в анатомичке?
Миша кивнул.

Он помнил все. Ночь. Открытое окно. Запах формалина и сигарет. Тела под белыми простынями. И тогда один из студентов сказал: «Человек внутри одинаковый». Они тогда долго спорили. Молодые. Глупые. Уверенные, что мир устроен рационально. Теперь эта фраза вдруг всплыла здесь, под землей.

И Миша тихо произнес:
— Внутри люди одинаковые. Но убивают друг друга почему-то по-разному.

Анвар не ответил. Только медленно отвел взгляд.
После третьей встречи они начали теряться в тоннелях.
Сначала буквально.

Коридоры были похожи друг на друга. Сырым бетоном. Тусклым светом. Бесконечными ответвлениями. Один раз генератор отключился полностью, и они несколько минут шли почти на ощупь.

— Стой, — сказал Анвар. — Мы уже здесь проходили.
— Нет.
— Проходили.
— Здесь все одинаковое.
Анвар провел рукой по стене.

— Нет, Миша. Не одинаковое. Просто под землей человек теряет направление быстрее, чем наверху.

Эта фраза почему-то запомнилась.
Позже Миша поймал себя на странной мысли: тоннели начали напоминать ему память. Такие же темные. Разветвленные. Без карты. Без выхода.

Чем дальше идешь, тем меньше понимаешь, где находишься.
Иногда ему казалось, что один из коридоров обязательно должен вывести к бакинской набережной.

Сырость вдруг начинала пахнуть Каспием.
Шум генератора превращался в старый трамвай. А капающая вода напоминала аудиторию анатомички, где протекал потолок.

Под землей прошлое становилось ближе настоящего.
О войне они заговорили только на пятую ночь. До этого оба избегали главного. Слишком хорошо понимали: некоторые темы уничтожают даже воспоминания.

Началось спокойно. С цифр. С потерь. С разрушенных домов.
А потом вдруг прорвалось.
Каждый заговорил о своих мертвых.
Голос Анвара стал жестче:

— Вы всегда приходили как хозяева.
Миша устало посмотрел на него.
— А вы всегда хотели, чтобы нас не было вовсе.
— Потому что вы не понимаете…;>
— Нет, Анвар. Это вы не понимаете.
Тишина.
Где-то далеко закричал раненый.
Миша медленно произнес:
— Знаешь, что самое страшное?
— Что?
— Я больше не уверен, где заканчивается моя память и начинается чужая ненависть.

Анвар долго молчал. Потом сказал:
— А я иногда не понимаю, мои ли это мысли вообще. Или я просто много лет повторяю слова мертвых.

Свет снова мигнул. Тоннель дрогнул.
И вдруг Миша понял: они оба смертельно устали не от войны. От истории.
После этого они начали иногда переходить на русский. Неосознанно. Русский вдруг оказался языком, на котором легче вспоминать молодость. Но почти невозможно говорить о войне.

Когда разговор касался настоящего, оба снова переходили на свои языки — резче, холоднее, суше.
И однажды Анвар тихо сказал:
— Странно.
— Что?
— Мы учились на одном языке. Шутили на одном языке. Пили на одном языке.
— И что?
— А ненавидеть друг друга пришлось уже на разных.

Миша ничего не ответил. Потому что это было правдой.
Последняя встреча произошла перед окончанием обмена. Тоннели постепенно пустели. Кто-то сворачивал оборудование. Кто-то спал прямо у стен. Кто-то курил у выхода. Война готовилась продолжаться.
Они долго молчали. Потом Анвар спросил:

— Ты когда-нибудь думал уехать?
Миша усмехнулся.
— А память тоже можно вывезти через границу?
Анвар опустил глаза.
— Нет.
— Вот именно.
Снаружи снова глухо ударило. Пыль посыпалась с потолка.
Миша вдруг сказал:
— Знаешь, что я понял?
— Что?
— Война роет тоннели не только в земле.
Анвар медленно кивнул.

Они стояли друг напротив друга — два стареющих врача, случайно встретившихся среди подземной войны. Два человека, которые когда-то жили в одном городе и верили в один мир. Теперь между ними лежала история. И память. Самая прочная из всех границ.

Где-то погас свет. На секунду тоннель полностью исчез. И из темноты вдруг прозвучал голос Анвара:
— Нефть-Али…
Как тогда. В молодости.

Миша хотел ответить. Но вдруг понял, что уже не знает, кому именно должен отвечать: Анвару, прошлому или самому себе двадцатилетнему. И промолчал.

Потом повернулся и медленно пошел в темноту тоннеля.
Каждый уносил с собой свою территорию памяти.

По ночам тоннели начинали жить собственной жизнью. Днем здесь еще сохранялась иллюзия порядка: носилки двигались по размеченным коридорам, врачи обменивались короткими профессиональными фразами, генераторы работали почти без перебоев, а представители международных организаций пытались создавать впечатление, будто война способна подчиняться каким-то процедурам.

Ночью все менялось. Свет становился слабее. Звуки — ближе. Стены словно сдвигались. Тоннели начинали дышать.
Иногда Мише Нифталиеву казалось, что под землей исчезает само время. Оставались только сырость, тяжелый запах медикаментов и странное ощущение, будто все происходящее уже когда-то было.
Или, возможно, никогда не заканчивалось.

В ту ночь обмен тяжелоранеными шел особенно нервно. Международные посредники торопили обе стороны: перемирие могло оборваться в любую минуту. Санитары бегали с носилками, кто-то ругался из-за документов, врачи принимали и передавали пациентов почти автоматически.
Все слишком устали, чтобы ненавидеть открыто.

Ненависть давно перешла в другое состояние. Как радиация. Ее уже не замечали, но она присутствовала в каждом движении.
Миша наклонился над мальчиком лет двенадцати. Осколок вошел под ребро. Руки работали быстро и спокойно.

— Катетер.
— Давление падает.
— Свет держите нормально.
Генератор снова мигнул.
На секунду темнота поглотила коридор.
И именно тогда он услышал голос:
— Нифталиев?
Миша не сразу поднял голову.
За годы войны ему много раз казалось, что прошлое зовет его по имени.
Но голос повторил:
— Нефть-Али?

Только один человек в мире называл его так.
Миша медленно обернулся.
Ливанский врач в серой куртке смотрел на него так, словно увидел не человека, а призрак собственной молодости.

— Анвар? — тихо произнес Миша.
Они несколько секунд молчали.
Вокруг продолжалась суета. Кто-то кричал. Кого-то везли на каталке. Где-то наверху глухо ударило.

Но все это вдруг отдалилось.
Будто тоннели на мгновение решили оставить их наедине с памятью.
— Господи… — Анвар нервно улыбнулся. — Столько лет.
— И где встретились, — ответил Миша. — Не в Баку. Не на берегу Каспия. В подземелье.
— Символично.
— Скорее издевательски.
Анвар хотел что-то сказать, но его позвали.
— После смены? — быстро спросил он.
— После смены.

Они встретились поздно ночью в техническом проходе между двумя секторами.
Там стояли пластиковые ящики с медикаментами, старый термос и несколько складных стульев.

Свет был тусклым и желтым.
Анвар принес кофе и пахлаву.
— Ты не изменился, — сказал Миша. — Все еще таскаешь еду.
— А ты все еще делаешь вид, что тебе ничего не нужно.

Миша усмехнулся.
Некоторое время они говорили почти жадно, перебивая друг друга. Баку. Мединститут. Общежитие. Старый трамвай. Анатомичка.
— Помнишь, как Сафаров уронил скелет прямо во время зачета? — рассмеялся Анвар.
Миша неожиданно тоже засмеялся.

Смех прозвучал странно. Слишком живо для этого места.
— А помнишь, — сказал Анвар, — как мы сидели после практики в анатомичке?
Миша кивнул.

Он помнил все. Ночь. Открытое окно. Запах формалина и сигарет. Тела под белыми простынями. И тогда один из студентов сказал: «Человек внутри одинаковый». Они тогда долго спорили. Молодые. Глупые. Уверенные, что мир устроен рационально. Теперь эта фраза вдруг всплыла здесь, под землей.

И Миша тихо произнес:
— Внутри люди одинаковые. Но убивают друг друга почему-то по-разному.

Анвар не ответил. Только медленно отвел взгляд.
После третьей встречи они начали теряться в тоннелях.
Сначала буквально.

Коридоры были похожи друг на друга. Сырым бетоном. Тусклым светом. Бесконечными ответвлениями. Один раз генератор отключился полностью, и они несколько минут шли почти на ощупь.

— Стой, — сказал Анвар. — Мы уже здесь проходили.
— Нет.
— Проходили.
— Здесь все одинаковое.
Анвар провел рукой по стене.

— Нет, Миша. Не одинаковое. Просто под землей человек теряет направление быстрее, чем наверху.

Эта фраза почему-то запомнилась.
Позже Миша поймал себя на странной мысли: тоннели начали напоминать ему память. Такие же темные. Разветвленные. Без карты. Без выхода.

Чем дальше идешь, тем меньше понимаешь, где находишься.
Иногда ему казалось, что один из коридоров обязательно должен вывести к бакинской набережной.

Сырость вдруг начинала пахнуть Каспием.
Шум генератора превращался в старый трамвай. А капающая вода напоминала аудиторию анатомички, где протекал потолок.

Под землей прошлое становилось ближе настоящего.
О войне они заговорили только на пятую ночь. До этого оба избегали главного. Слишком хорошо понимали: некоторые темы уничтожают даже воспоминания.

Началось спокойно. С цифр. С потерь. С разрушенных домов.
А потом вдруг прорвалось.
Каждый заговорил о своих мертвых.
Голос Анвара стал жестче:

— Вы всегда приходили как хозяева.
Миша устало посмотрел на него.
— А вы всегда хотели, чтобы нас не было вовсе.
— Потому что вы не понимаете…;>
— Нет, Анвар. Это вы не понимаете.
Тишина.
Где-то далеко закричал раненый.
Миша медленно произнес:
— Знаешь, что самое страшное?
— Что?
— Я больше не уверен, где заканчивается моя память и начинается чужая ненависть.

Анвар долго молчал. Потом сказал:
— А я иногда не понимаю, мои ли это мысли вообще. Или я просто много лет повторяю слова мертвых.

Свет снова мигнул. Тоннель дрогнул.
И вдруг Миша понял: они оба смертельно устали не от войны. От истории.
После этого они начали иногда переходить на русский. Неосознанно. Русский вдруг оказался языком, на котором легче вспоминать молодость. Но почти невозможно говорить о войне.

Когда разговор касался настоящего, оба снова переходили на свои языки — резче, холоднее, суше.
И однажды Анвар тихо сказал:
— Странно.
— Что?
— Мы учились на одном языке. Шутили на одном языке. Пили на одном языке.
— И что?
— А ненавидеть друг друга пришлось уже на разных.

Миша ничего не ответил. Потому что это было правдой.
Последняя встреча произошла перед окончанием обмена. Тоннели постепенно пустели. Кто-то сворачивал оборудование. Кто-то спал прямо у стен. Кто-то курил у выхода. Война готовилась продолжаться.
Они долго молчали. Потом Анвар спросил:

— Ты когда-нибудь думал уехать?
Миша усмехнулся.
— А память тоже можно вывезти через границу?
Анвар опустил глаза.
— Нет.
— Вот именно.
Снаружи снова глухо ударило. Пыль посыпалась с потолка.
Миша вдруг сказал:
— Знаешь, что я понял?
— Что?
— Война роет тоннели не только в земле.
Анвар медленно кивнул.

Они стояли друг напротив друга — два стареющих врача, случайно встретившихся среди подземной войны. Два человека, которые когда-то жили в одном городе и верили в один мир. Теперь между ними лежала история. И память. Самая прочная из всех границ.

Где-то погас свет. На секунду тоннель полностью исчез. И из темноты вдруг прозвучал голос Анвара:
— Нефть-Али…
Как тогда. В молодости.

Миша хотел ответить. Но вдруг понял, что уже не знает, кому именно должен отвечать: Анвару, прошлому или самому себе двадцатилетнему. И промолчал.

Потом повернулся и медленно пошел в темноту тоннеля.
Каждый уносил с собой свою территорию памяти.

Судьба гениев не может не бередить умы. Гиганты мысли, как правило, не оставляли учеников. Они считали: каждый обязан пройти свой путь к истине сам. Съесть свой пуд соли. Выстроить собственное древо познания.

Человек чаще похож на своё время, чем на отца и мать. Но как понять своё время, если оно текучее? А если ещё и ускоряется?

Куда же ты отклоняешься? — спрашивал Плотин в «Эннеадах» ещё в III веке.
Вопрос, переживший эпохи. Он звучал не как упрёк, а как попытка понять сам механизм творчества. Плотин знал: инаковость — не дефект, а форма бытия. Чем примитивнее толпа, писал он, тем больше сходства между гражданами.

Мысль острая, как лезвие: шедевры рождаются не из нормы, а из отклонения.;>
Странные люди не ходят левой, как в марше Маяковского.
Могут и правой пойти.
Не строятся в шеренги.
Белые вороны.

Думать самому — хлопотно. Проще делегировать. Пусть Искусственный интеллект думает за нас. Пишет за нас. Решает за нас. Убаюкивает за нас.
Пока он штампует тексты и смыслы, он аккуратно забивает колышки будущих границ — и добивает то, что не успел телевизор.

Восстание машин? Так мы сами взываем к ним — Придите и володейте нами.
Подростки? В массе своей — изнеженные пай-мальчики и пай-девочки.

Взрослые? Осторожные. Очень. Всё как в хорошем санатории: питание по часам, покой, процедуры, режим сна. Главное — не нарушать расписание и не задавать лишних вопросов.

Преступность за последние тридцать лет снизилась почти вдвое.
Секты? Практически исчезли. Нет уже такой проблемы. Лень. Она (лень) и ее победила. Нет той страсти и той опасности, что ещё недавно будоражили общество.

Хорошо? Да.
Безопасно? Безусловно.
Но — пресно. До тоски. Поэзия меркнет, язык выравнивается, фразы выстраиваются как инструкции и отчёты.

Позитивные формы девиантности исчезают.
Креативность становится редкостью, почти нарушением приличий.
Отход от обыденного, использованный во благо, — экзотика.

Подобное растворяется в подобном.
Да здравствует стандарт. Да здравствует бренд.

Телевизионный картель суперзвёзд производит однотипный продукт Инкубатора. Оригинальность покидает хит-парады.

Пахмутова? Губайдулина? Артемьев?
Магомаев и Бернес? Нафталин. К тому же ещё и «не так одеты».
Взамен — ерунда, принятая за основу.

Мы вступили в эпоху «подглядывающей нации». Юзерские практики процветают в клетке с попугаями.
Фильмы — ремейк, сиквел, перезагрузка.
Музыка, книги, игры — то же самое.
Комиксы шестидесятых читаем.

мысль могла расти.
Белые вороны не спрашивают разрешения.
Есть смысл уже в том, что кто-то говорит «нет» и думает иначе.

Где можно идти не в ногу.
Где можно ошибаться.
Где можно летать — и даже разбить крыло, если хочется.

Странность — не неправильность.
Это топливо для идей.
Без него даже утренний кофе — всего лишь тёплая вода.

Мир стал безопаснее, удобнее, предсказуемее.
Но кто сказал, что жизнь — это только ровные тротуары?
Кто там шагает правой?
Левой! Левой! Левой!
И если вы вдруг почувствуете себя белой вороной — не прячьтесь.

Скорее всего, именно вы запускаете следующий тренд,
а остальные лишь снимут с вас кальку.
Из вашей идеи сделают бренд.
А шедевр — никогда.
«Мама, я не хулиган,
я — фигляр не очень умелый…»
Валентин Гафт


Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Человек чаще похож на своё время, чем на отца и мать. Но как понять своё время, если оно текучее? А если ещё и ускоряется?

Куда же ты отклоняешься? — спрашивал Плотин в «Эннеадах» ещё в III веке.
Вопрос, переживший эпохи. Он звучал не как упрёк, а как попытка понять сам механизм творчества. Плотин знал: инаковость — не дефект, а форма бытия. Чем примитивнее толпа, писал он, тем больше сходства между гражданами.

Мысль острая, как лезвие: шедевры рождаются не из нормы, а из отклонения.;>
Странные люди не ходят левой, как в марше Маяковского.
Могут и правой пойти.
Не строятся в шеренги.
Белые вороны.

Думать самому — хлопотно. Проще делегировать. Пусть Искусственный интеллект думает за нас. Пишет за нас. Решает за нас. Убаюкивает за нас.
Пока он штампует тексты и смыслы, он аккуратно забивает колышки будущих границ — и добивает то, что не успел телевизор.

Восстание машин? Так мы сами взываем к ним — Придите и володейте нами.
Подростки? В массе своей — изнеженные пай-мальчики и пай-девочки.

Взрослые? Осторожные. Очень. Всё как в хорошем санатории: питание по часам, покой, процедуры, режим сна. Главное — не нарушать расписание и не задавать лишних вопросов.

Преступность за последние тридцать лет снизилась почти вдвое.
Секты? Практически исчезли. Нет уже такой проблемы. Лень. Она (лень) и ее победила. Нет той страсти и той опасности, что ещё недавно будоражили общество.

Хорошо? Да.
Безопасно? Безусловно.
Но — пресно. До тоски. Поэзия меркнет, язык выравнивается, фразы выстраиваются как инструкции и отчёты.

Позитивные формы девиантности исчезают.
Креативность становится редкостью, почти нарушением приличий.
Отход от обыденного, использованный во благо, — экзотика.

Подобное растворяется в подобном.
Да здравствует стандарт. Да здравствует бренд.

Телевизионный картель суперзвёзд производит однотипный продукт Инкубатора. Оригинальность покидает хит-парады.

Пахмутова? Губайдулина? Артемьев?
Магомаев и Бернес? Нафталин. К тому же ещё и «не так одеты».
Взамен — ерунда, принятая за основу.

Мы вступили в эпоху «подглядывающей нации». Юзерские практики процветают в клетке с попугаями.
Фильмы — ремейк, сиквел, перезагрузка.
Музыка, книги, игры — то же самое.
Комиксы шестидесятых читаем.

мысль могла расти.
Белые вороны не спрашивают разрешения.
Есть смысл уже в том, что кто-то говорит «нет» и думает иначе.

Где можно идти не в ногу.
Где можно ошибаться.
Где можно летать — и даже разбить крыло, если хочется.

Странность — не неправильность.
Это топливо для идей.
Без него даже утренний кофе — всего лишь тёплая вода.

Мир стал безопаснее, удобнее, предсказуемее.
Но кто сказал, что жизнь — это только ровные тротуары?
Кто там шагает правой?
Левой! Левой! Левой!
И если вы вдруг почувствуете себя белой вороной — не прячьтесь.

Скорее всего, именно вы запускаете следующий тренд,
а остальные лишь снимут с вас кальку.
Из вашей идеи сделают бренд.
А шедевр — никогда.
«Мама, я не хулиган,
я — фигляр не очень умелый…»
Валентин Гафт


Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Судьба гениев не может не бередить умы. Гиганты мысли, как правило, не оставляли учеников. Они считали: каждый обязан пройти свой путь к истине сам. Съесть свой пуд соли. Выстроить собственное древо познания.

Человек чаще похож на своё время, чем на отца и мать. Но как понять своё время, если оно текучее? А если ещё и ускоряется?

Куда же ты отклоняешься? — спрашивал Плотин в «Эннеадах» ещё в III веке.
Вопрос, переживший эпохи. Он звучал не как упрёк, а как попытка понять сам механизм творчества. Плотин знал: инаковость — не дефект, а форма бытия. Чем примитивнее толпа, писал он, тем больше сходства между гражданами.

Мысль острая, как лезвие: шедевры рождаются не из нормы, а из отклонения.;>
Странные люди не ходят левой, как в марше Маяковского.
Могут и правой пойти.
Не строятся в шеренги.
Белые вороны.

Думать самому — хлопотно. Проще делегировать. Пусть Искусственный интеллект думает за нас. Пишет за нас. Решает за нас. Убаюкивает за нас.
Пока он штампует тексты и смыслы, он аккуратно забивает колышки будущих границ — и добивает то, что не успел телевизор.

Восстание машин? Так мы сами взываем к ним — Придите и володейте нами.
Подростки? В массе своей — изнеженные пай-мальчики и пай-девочки.

Взрослые? Осторожные. Очень. Всё как в хорошем санатории: питание по часам, покой, процедуры, режим сна. Главное — не нарушать расписание и не задавать лишних вопросов.

Преступность за последние тридцать лет снизилась почти вдвое.
Секты? Практически исчезли. Нет уже такой проблемы. Лень. Она (лень) и ее победила. Нет той страсти и той опасности, что ещё недавно будоражили общество.

Хорошо? Да.
Безопасно? Безусловно.
Но — пресно. До тоски. Поэзия меркнет, язык выравнивается, фразы выстраиваются как инструкции и отчёты.

Позитивные формы девиантности исчезают.
Креативность становится редкостью, почти нарушением приличий.
Отход от обыденного, использованный во благо, — экзотика.

Подобное растворяется в подобном.
Да здравствует стандарт. Да здравствует бренд.

Телевизионный картель суперзвёзд производит однотипный продукт Инкубатора. Оригинальность покидает хит-парады.

Пахмутова? Губайдулина? Артемьев?
Магомаев и Бернес? Нафталин. К тому же ещё и «не так одеты».
Взамен — ерунда, принятая за основу.

Мы вступили в эпоху «подглядывающей нации». Юзерские практики процветают в клетке с попугаями.
Фильмы — ремейк, сиквел, перезагрузка.
Музыка, книги, игры — то же самое.
Комиксы шестидесятых читаем.

мысль могла расти.
Белые вороны не спрашивают разрешения.
Есть смысл уже в том, что кто-то говорит «нет» и думает иначе.

Где можно идти не в ногу.
Где можно ошибаться.
Где можно летать — и даже разбить крыло, если хочется.

Странность — не неправильность.
Это топливо для идей.
Без него даже утренний кофе — всего лишь тёплая вода.

Мир стал безопаснее, удобнее, предсказуемее.
Но кто сказал, что жизнь — это только ровные тротуары?
Кто там шагает правой?
Левой! Левой! Левой!
И если вы вдруг почувствуете себя белой вороной — не прячьтесь.

Скорее всего, именно вы запускаете следующий тренд,
а остальные лишь снимут с вас кальку.
Из вашей идеи сделают бренд.
А шедевр — никогда.
«Мама, я не хулиган,
я — фигляр не очень умелый…»
Валентин Гафт


Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Встретил его сразу после ГКЧП. Зрелище было не из приятных. Зная еще со школьной поры, спасибо Горькому, что жалость унижает человека, тем не менее это первое, что ощутил. Помню глаза сбитого лётчика. Они диссонировали с его статьей и прежним статусом. Теперь он пристально вглядывался в каждого, словно спрашивая: «Вы помните меня?» Подолгу рассказывал, как и кому помог, составив кондуит добрых и неоцененных дел. И этот список постоянно пополнялся. Перечислял всех, кто буквально отвернулся от него.

Жалость вызывал этот сравнительно еще молодой человек ⸺ хороший хозяйственник, попавший в жернова истории. И то, что он не спился (а такая угроза была), уже казалось мне его личной победой.

Мы подолгу бродили, вели беседы «про жизнь». Почему-то прогулки всегда способствуют этому жанру. Он постоянно, вновь и вновь возвращался к теме людской неблагодарности. Вот что-то его крепко зацепило. Я пытался напомнить ему, что, вообще-то, за всё это он получал зарплату. Работа, безусловно, тяжёлая и ответственная, но и ведь щедро оплачиваемая. И секретарь райкома ⸺ это всё-таки не пролетариат умственного труда. По обеспечению. Не МНС и не библиотекарь. Отнюдь. Но тема льгот меня не особенно интересовала ⸺ не люблю заглядывать в чужой кошелёк. Так уж приучен. А может быть, и приРучен той системой, о которой горевал мой друг.

Когда разговоры начали ходить по кругу, одно и то же и всё о том же (вот этого не могу терпеть, прогулки не должны превращаться в пытку), я рассказал ему восточную притчу.

В одной далёкой восточной деревне, которая приходила в упадок, поселился путник. Его отговаривали: там нет красот, перспектив и удобств. С придыханием сообщали, что совсем рядом с деревней в какой-то пещере водится страшный дракон. Не просто зверь ⸺ сила. Его видели редко, но достаточно было одного взгляда, чтобы в одно мгновенье вспомнить всю свою никчемную жизнь. Он был огромен ⸺ это определялось не столько внушительным размером, сколько монументальным присутствием, занимаемым им пространством.

Когда он поднимался над травами, казалось, что он величественно возвышается над ними, а сама земля послушно проседает под ним, словно признаёт вес, мощь и право его власти. Чешуя его не сверкала, как в сказках. Она была матовой, тяжёлой, тёмно-зелёной, с вкраплениями земли и пыли, как будто он был частью самой этой местности, ее грандиозным продолжением. Не украшение мира, а его хозяин. Да что там –⸺ сам мир! Крылья ⸺ широкие, с рваными краями, будто не раз испытанные ветрами и временем. Когда он их расправлял, в деревне на мгновение стихал даже ветер. Не потому что боялся ⸺ потому что уступал.

Глаза ⸺ вот что запоминали все. В них не ярость, не безумие. Холодное, внимательное сознание. Он смотрел не как зверь, а как тот, кто всё видит и всех понимает. Не сочувствует, не осуждает, а знает, безошибочно улавливая тайные, тщательно скрываемые от мира мысли и мыслишки, не всегда благородные. И это пугало сильнее огня. Говорили, он мог сжечь поле одним дыханием. Но страшнее было другое ⸺ он мог появиться неожиданно. Просто появиться, без предварительных признаков волнения природы. Вдруг выйти из-за холма. Встать на берегу реки. И этого было достаточно, чтобы люди уходили, замолкали, отказывались от своих дел. Хотя уважительно поговаривали, что дракон не рычал без нужды. Не нападал без причины. Но это говорили те, кто остался жить в этой «счастливой» деревне.

Само его существование, постоянное незримое присутствие делало деревню маленькой, съежившейся, усохшей. Его боялись. И не только по причине необъяснимой силы. А потому, что рядом с ним человек обреченно ощущал ⸺ он не главный в этом мире. Поля зарастали, «кузни» молчали». Вдруг пробудится да и вынырнет из-за опушки? Постепенно все окружающие деревеньку окрестности погрузились в пустую, звенящую тишину и неизбывную печаль.

Но путник сказал, что знает, как научить дракона волшебным словам ⸺ тот станет добрым, перестанет пугать людей. Он сам пошёл к дракону и сразу же у входа в пещеру громко произнёс священные слова. Повторил четко и внятно еще три раза. Эхо усиливало звучание сих слов. Вначале там, в пещере, в ответ шли шипения и грохот. Казалось, что там ворчит, урчит и ворочается великий сонм неповоротливых драконов. Но вдруг наступила тишина. Дракон смиренно, о чудо, безропотно выполз к путнику и склонил голову ⸺ в знак покорности и готовности служить людям. Слово волшебное уж в который раз восторжествовало. Сгинула тьма! Казалось, тучи испарились, а солнце совсем уж иной свет, счастливый, радостный, проливать стало на землю грешную, неприкаянную.

Прошло много лет. Расцвела деревня. Заколосились нивы. Слухи о её богатстве разлетелись во все края. Люди мечтали здесь поселиться. Но деревня была отнюдь не каучуковой (это уже автор вставил в притчу для ее модернизации – А.К.) и не могла всех вместить.

Путник решил вновь её навестить ⸺ и не узнал. Поля цвели буйно, безудержно, берега полноводной реки звенели мальчишескими голосами и счастливым смехом женщин, полощущих белье. На добротных заборах горделиво раскинулись охотничьи трофеи. Несказанно довольный собой, он, наш путник, спросил мальчишек у реки:

— А как же дракон? Вы его больше не боитесь?

Не поняли его мальчишки, не вспомнили ничего. Лишь один мальчишка, чуть старше других, заметил:
— Вы, наверное, про того старого бумажного змея?

Путник быстро направился в указанном направлении ⸺ и, о ужас, увидел полуживого не дракона уже, а измотанного старика. Тот лежал, съёжившись, как дряблая тень самого себя: крылья обвисли, чешуя потускнела, местами облезла. Да и глаза уже не были прежними ⸺ безмерная усталость плескалась в них, бессилие, которое увы ничем не скрыть. Сочащиеся сукровицей и гноем раны свидетельствовали о тяжелых последствиях магии волшебных слов. Таким уж был результат освободившихся от своих страхов людей. Нелегкая выпала дракону доля. Он уже не пугал ⸺ он терпел. И, пожалуй, был по-настоящему беззащитен.

Усмехнувшись, дракон прошелестел:

⸺ Ты научил меня священным словам. Я принял этот мир. А других ты учил? Я не могу им ничего сделать ⸺ дал клятву. А они-то ⸺ нет. Вот и куражатся надо мной, насмехаются, измываются… Причем все. Одна рука не дает звука, одна тучка не даст дождя.

Путник помолчал.

⸺ Да, − сказал он, − я виноват. Я говорю это с сожалением. Да, ты не можешь нарушить клятву. Но рычать-то ты можешь? Этого же тебе никто не запрещал, − словно вдруг о чем-то догадавшись, с горечью произнес путник.

Мой собеседник долго молчал после этой притчи. Задумался. Вскоре наши беседы, видно, стали ему уже не нужны.

Прошло более тридцати лет. Он вновь на коне ⸺ крупное производство в его ведении. Когда я увидел его снова, в нём не было ни намека на прежнюю растерянность. Вернулся лоск ⸺ не показной, а глубокий, органичный ⸺ в осанке, в паузах, в способности смотреть в глаза. Он держался прямо, не горбился, говорил спокойно, без оправданий, и в этой сдержанности чувствовалась уверенность человека, который больше никому ничего не должен доказывать. В нём появилась твёрдость ⸺ не жёсткость, а крепость, спокойная сила. И где-то глубоко, едва уловимо, звучало то самое ⸺ он снова умел рычать.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Встретил его сразу после ГКЧП. Зрелище было не из приятных. Зная еще со школьной поры, спасибо Горькому, что жалость унижает человека, тем не менее это первое, что ощутил. Помню глаза сбитого лётчика. Они диссонировали с его статьей и прежним статусом. Теперь он пристально вглядывался в каждого, словно спрашивая: «Вы помните меня?» Подолгу рассказывал, как и кому помог, составив кондуит добрых и неоцененных дел. И этот список постоянно пополнялся. Перечислял всех, кто буквально отвернулся от него.

Жалость вызывал этот сравнительно еще молодой человек ⸺ хороший хозяйственник, попавший в жернова истории. И то, что он не спился (а такая угроза была), уже казалось мне его личной победой.

Мы подолгу бродили, вели беседы «про жизнь». Почему-то прогулки всегда способствуют этому жанру. Он постоянно, вновь и вновь возвращался к теме людской неблагодарности. Вот что-то его крепко зацепило. Я пытался напомнить ему, что, вообще-то, за всё это он получал зарплату. Работа, безусловно, тяжёлая и ответственная, но и ведь щедро оплачиваемая. И секретарь райкома ⸺ это всё-таки не пролетариат умственного труда. По обеспечению. Не МНС и не библиотекарь. Отнюдь. Но тема льгот меня не особенно интересовала ⸺ не люблю заглядывать в чужой кошелёк. Так уж приучен. А может быть, и приРучен той системой, о которой горевал мой друг.

Когда разговоры начали ходить по кругу, одно и то же и всё о том же (вот этого не могу терпеть, прогулки не должны превращаться в пытку), я рассказал ему восточную притчу.

В одной далёкой восточной деревне, которая приходила в упадок, поселился путник. Его отговаривали: там нет красот, перспектив и удобств. С придыханием сообщали, что совсем рядом с деревней в какой-то пещере водится страшный дракон. Не просто зверь ⸺ сила. Его видели редко, но достаточно было одного взгляда, чтобы в одно мгновенье вспомнить всю свою никчемную жизнь. Он был огромен ⸺ это определялось не столько внушительным размером, сколько монументальным присутствием, занимаемым им пространством.

Когда он поднимался над травами, казалось, что он величественно возвышается над ними, а сама земля послушно проседает под ним, словно признаёт вес, мощь и право его власти. Чешуя его не сверкала, как в сказках. Она была матовой, тяжёлой, тёмно-зелёной, с вкраплениями земли и пыли, как будто он был частью самой этой местности, ее грандиозным продолжением. Не украшение мира, а его хозяин. Да что там –⸺ сам мир! Крылья ⸺ широкие, с рваными краями, будто не раз испытанные ветрами и временем. Когда он их расправлял, в деревне на мгновение стихал даже ветер. Не потому что боялся ⸺ потому что уступал.

Глаза ⸺ вот что запоминали все. В них не ярость, не безумие. Холодное, внимательное сознание. Он смотрел не как зверь, а как тот, кто всё видит и всех понимает. Не сочувствует, не осуждает, а знает, безошибочно улавливая тайные, тщательно скрываемые от мира мысли и мыслишки, не всегда благородные. И это пугало сильнее огня. Говорили, он мог сжечь поле одним дыханием. Но страшнее было другое ⸺ он мог появиться неожиданно. Просто появиться, без предварительных признаков волнения природы. Вдруг выйти из-за холма. Встать на берегу реки. И этого было достаточно, чтобы люди уходили, замолкали, отказывались от своих дел. Хотя уважительно поговаривали, что дракон не рычал без нужды. Не нападал без причины. Но это говорили те, кто остался жить в этой «счастливой» деревне.

Само его существование, постоянное незримое присутствие делало деревню маленькой, съежившейся, усохшей. Его боялись. И не только по причине необъяснимой силы. А потому, что рядом с ним человек обреченно ощущал ⸺ он не главный в этом мире. Поля зарастали, «кузни» молчали». Вдруг пробудится да и вынырнет из-за опушки? Постепенно все окружающие деревеньку окрестности погрузились в пустую, звенящую тишину и неизбывную печаль.

Но путник сказал, что знает, как научить дракона волшебным словам ⸺ тот станет добрым, перестанет пугать людей. Он сам пошёл к дракону и сразу же у входа в пещеру громко произнёс священные слова. Повторил четко и внятно еще три раза. Эхо усиливало звучание сих слов. Вначале там, в пещере, в ответ шли шипения и грохот. Казалось, что там ворчит, урчит и ворочается великий сонм неповоротливых драконов. Но вдруг наступила тишина. Дракон смиренно, о чудо, безропотно выполз к путнику и склонил голову ⸺ в знак покорности и готовности служить людям. Слово волшебное уж в который раз восторжествовало. Сгинула тьма! Казалось, тучи испарились, а солнце совсем уж иной свет, счастливый, радостный, проливать стало на землю грешную, неприкаянную.

Прошло много лет. Расцвела деревня. Заколосились нивы. Слухи о её богатстве разлетелись во все края. Люди мечтали здесь поселиться. Но деревня была отнюдь не каучуковой (это уже автор вставил в притчу для ее модернизации – А.К.) и не могла всех вместить.

Путник решил вновь её навестить ⸺ и не узнал. Поля цвели буйно, безудержно, берега полноводной реки звенели мальчишескими голосами и счастливым смехом женщин, полощущих белье. На добротных заборах горделиво раскинулись охотничьи трофеи. Несказанно довольный собой, он, наш путник, спросил мальчишек у реки:

— А как же дракон? Вы его больше не боитесь?

Не поняли его мальчишки, не вспомнили ничего. Лишь один мальчишка, чуть старше других, заметил:
— Вы, наверное, про того старого бумажного змея?

Путник быстро направился в указанном направлении ⸺ и, о ужас, увидел полуживого не дракона уже, а измотанного старика. Тот лежал, съёжившись, как дряблая тень самого себя: крылья обвисли, чешуя потускнела, местами облезла. Да и глаза уже не были прежними ⸺ безмерная усталость плескалась в них, бессилие, которое увы ничем не скрыть. Сочащиеся сукровицей и гноем раны свидетельствовали о тяжелых последствиях магии волшебных слов. Таким уж был результат освободившихся от своих страхов людей. Нелегкая выпала дракону доля. Он уже не пугал ⸺ он терпел. И, пожалуй, был по-настоящему беззащитен.

Усмехнувшись, дракон прошелестел:

⸺ Ты научил меня священным словам. Я принял этот мир. А других ты учил? Я не могу им ничего сделать ⸺ дал клятву. А они-то ⸺ нет. Вот и куражатся надо мной, насмехаются, измываются… Причем все. Одна рука не дает звука, одна тучка не даст дождя.

Путник помолчал.

⸺ Да, − сказал он, − я виноват. Я говорю это с сожалением. Да, ты не можешь нарушить клятву. Но рычать-то ты можешь? Этого же тебе никто не запрещал, − словно вдруг о чем-то догадавшись, с горечью произнес путник.

Мой собеседник долго молчал после этой притчи. Задумался. Вскоре наши беседы, видно, стали ему уже не нужны.

Прошло более тридцати лет. Он вновь на коне ⸺ крупное производство в его ведении. Когда я увидел его снова, в нём не было ни намека на прежнюю растерянность. Вернулся лоск ⸺ не показной, а глубокий, органичный ⸺ в осанке, в паузах, в способности смотреть в глаза. Он держался прямо, не горбился, говорил спокойно, без оправданий, и в этой сдержанности чувствовалась уверенность человека, который больше никому ничего не должен доказывать. В нём появилась твёрдость ⸺ не жёсткость, а крепость, спокойная сила. И где-то глубоко, едва уловимо, звучало то самое ⸺ он снова умел рычать.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Встретил его сразу после ГКЧП. Зрелище было не из приятных. Зная еще со школьной поры, спасибо Горькому, что жалость унижает человека, тем не менее это первое, что ощутил. Помню глаза сбитого лётчика. Они диссонировали с его статьей и прежним статусом. Теперь он пристально вглядывался в каждого, словно спрашивая: «Вы помните меня?» Подолгу рассказывал, как и кому помог, составив кондуит добрых и неоцененных дел. И этот список постоянно пополнялся. Перечислял всех, кто буквально отвернулся от него.

Жалость вызывал этот сравнительно еще молодой человек ⸺ хороший хозяйственник, попавший в жернова истории. И то, что он не спился (а такая угроза была), уже казалось мне его личной победой.

Мы подолгу бродили, вели беседы «про жизнь». Почему-то прогулки всегда способствуют этому жанру. Он постоянно, вновь и вновь возвращался к теме людской неблагодарности. Вот что-то его крепко зацепило. Я пытался напомнить ему, что, вообще-то, за всё это он получал зарплату. Работа, безусловно, тяжёлая и ответственная, но и ведь щедро оплачиваемая. И секретарь райкома ⸺ это всё-таки не пролетариат умственного труда. По обеспечению. Не МНС и не библиотекарь. Отнюдь. Но тема льгот меня не особенно интересовала ⸺ не люблю заглядывать в чужой кошелёк. Так уж приучен. А может быть, и приРучен той системой, о которой горевал мой друг.

Когда разговоры начали ходить по кругу, одно и то же и всё о том же (вот этого не могу терпеть, прогулки не должны превращаться в пытку), я рассказал ему восточную притчу.

В одной далёкой восточной деревне, которая приходила в упадок, поселился путник. Его отговаривали: там нет красот, перспектив и удобств. С придыханием сообщали, что совсем рядом с деревней в какой-то пещере водится страшный дракон. Не просто зверь ⸺ сила. Его видели редко, но достаточно было одного взгляда, чтобы в одно мгновенье вспомнить всю свою никчемную жизнь. Он был огромен ⸺ это определялось не столько внушительным размером, сколько монументальным присутствием, занимаемым им пространством.

Когда он поднимался над травами, казалось, что он величественно возвышается над ними, а сама земля послушно проседает под ним, словно признаёт вес, мощь и право его власти. Чешуя его не сверкала, как в сказках. Она была матовой, тяжёлой, тёмно-зелёной, с вкраплениями земли и пыли, как будто он был частью самой этой местности, ее грандиозным продолжением. Не украшение мира, а его хозяин. Да что там –⸺ сам мир! Крылья ⸺ широкие, с рваными краями, будто не раз испытанные ветрами и временем. Когда он их расправлял, в деревне на мгновение стихал даже ветер. Не потому что боялся ⸺ потому что уступал.

Глаза ⸺ вот что запоминали все. В них не ярость, не безумие. Холодное, внимательное сознание. Он смотрел не как зверь, а как тот, кто всё видит и всех понимает. Не сочувствует, не осуждает, а знает, безошибочно улавливая тайные, тщательно скрываемые от мира мысли и мыслишки, не всегда благородные. И это пугало сильнее огня. Говорили, он мог сжечь поле одним дыханием. Но страшнее было другое ⸺ он мог появиться неожиданно. Просто появиться, без предварительных признаков волнения природы. Вдруг выйти из-за холма. Встать на берегу реки. И этого было достаточно, чтобы люди уходили, замолкали, отказывались от своих дел. Хотя уважительно поговаривали, что дракон не рычал без нужды. Не нападал без причины. Но это говорили те, кто остался жить в этой «счастливой» деревне.

Само его существование, постоянное незримое присутствие делало деревню маленькой, съежившейся, усохшей. Его боялись. И не только по причине необъяснимой силы. А потому, что рядом с ним человек обреченно ощущал ⸺ он не главный в этом мире. Поля зарастали, «кузни» молчали». Вдруг пробудится да и вынырнет из-за опушки? Постепенно все окружающие деревеньку окрестности погрузились в пустую, звенящую тишину и неизбывную печаль.

Но путник сказал, что знает, как научить дракона волшебным словам ⸺ тот станет добрым, перестанет пугать людей. Он сам пошёл к дракону и сразу же у входа в пещеру громко произнёс священные слова. Повторил четко и внятно еще три раза. Эхо усиливало звучание сих слов. Вначале там, в пещере, в ответ шли шипения и грохот. Казалось, что там ворчит, урчит и ворочается великий сонм неповоротливых драконов. Но вдруг наступила тишина. Дракон смиренно, о чудо, безропотно выполз к путнику и склонил голову ⸺ в знак покорности и готовности служить людям. Слово волшебное уж в который раз восторжествовало. Сгинула тьма! Казалось, тучи испарились, а солнце совсем уж иной свет, счастливый, радостный, проливать стало на землю грешную, неприкаянную.

Прошло много лет. Расцвела деревня. Заколосились нивы. Слухи о её богатстве разлетелись во все края. Люди мечтали здесь поселиться. Но деревня была отнюдь не каучуковой (это уже автор вставил в притчу для ее модернизации – А.К.) и не могла всех вместить.

Путник решил вновь её навестить ⸺ и не узнал. Поля цвели буйно, безудержно, берега полноводной реки звенели мальчишескими голосами и счастливым смехом женщин, полощущих белье. На добротных заборах горделиво раскинулись охотничьи трофеи. Несказанно довольный собой, он, наш путник, спросил мальчишек у реки:

— А как же дракон? Вы его больше не боитесь?

Не поняли его мальчишки, не вспомнили ничего. Лишь один мальчишка, чуть старше других, заметил:
— Вы, наверное, про того старого бумажного змея?

Путник быстро направился в указанном направлении ⸺ и, о ужас, увидел полуживого не дракона уже, а измотанного старика. Тот лежал, съёжившись, как дряблая тень самого себя: крылья обвисли, чешуя потускнела, местами облезла. Да и глаза уже не были прежними ⸺ безмерная усталость плескалась в них, бессилие, которое увы ничем не скрыть. Сочащиеся сукровицей и гноем раны свидетельствовали о тяжелых последствиях магии волшебных слов. Таким уж был результат освободившихся от своих страхов людей. Нелегкая выпала дракону доля. Он уже не пугал ⸺ он терпел. И, пожалуй, был по-настоящему беззащитен.

Усмехнувшись, дракон прошелестел:

⸺ Ты научил меня священным словам. Я принял этот мир. А других ты учил? Я не могу им ничего сделать ⸺ дал клятву. А они-то ⸺ нет. Вот и куражатся надо мной, насмехаются, измываются… Причем все. Одна рука не дает звука, одна тучка не даст дождя.

Путник помолчал.

⸺ Да, − сказал он, − я виноват. Я говорю это с сожалением. Да, ты не можешь нарушить клятву. Но рычать-то ты можешь? Этого же тебе никто не запрещал, − словно вдруг о чем-то догадавшись, с горечью произнес путник.

Мой собеседник долго молчал после этой притчи. Задумался. Вскоре наши беседы, видно, стали ему уже не нужны.

Прошло более тридцати лет. Он вновь на коне ⸺ крупное производство в его ведении. Когда я увидел его снова, в нём не было ни намека на прежнюю растерянность. Вернулся лоск ⸺ не показной, а глубокий, органичный ⸺ в осанке, в паузах, в способности смотреть в глаза. Он держался прямо, не горбился, говорил спокойно, без оправданий, и в этой сдержанности чувствовалась уверенность человека, который больше никому ничего не должен доказывать. В нём появилась твёрдость ⸺ не жёсткость, а крепость, спокойная сила. И где-то глубоко, едва уловимо, звучало то самое ⸺ он снова умел рычать.

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Qəribə məxluqdur bu insan. Bəzən heç özü də nə istədiyini bilmir. Və bilməyə-bilməyə əriyib şam kimi ömrünü başa vurur. Yaxud da nə istədiyini bilə-bilə, həyat deyilən bir ümmanda özünü axtarır. Ya bəlkə də özünü tapmağa çalışır. Bircə onu bilirəm ki, insan olmaq, insan kimi var olmaq mürəkkəbdən də mürəkkəbdir.

Qısası, sən anadan bir cür doğulursan, həyatda isə istədin, istəmədin başqa cür formala¬şırsan. Başqa sözlə, səni başqası olmağa vadar edirlər. Və başqalaşa-başqalaşa unudursan özünü, öz mənini. Həyatda yaşamaq, yaratmaq, nəsə əldə etmək üçün başqalaşan insan ikiləşmə prosesinə məruz qalır: İnsanın özü və onun maskası. Bax, elə bu insanlardan kimi bu maskanı əla taxır, kimi isə yox. Həmin maskanı taxa bilməyənlər və yaxud yaxşı taxa bilməyənlər odla suyun arasında qalırlar. Və odla suyun arasında vurnuxa-vurnuxa yarar¬sız¬la¬şırlar.

Allah sevgisi hər şeydən üstündür...

Yalnız ürəyində, qəlbinin dərinlik¬lərində Allah sevgisi olanlar və bu sevgini qoruyub saxla¬yanlar həyatda hər şeyə dözərək həyat sınağından qalib çıxırlar.
İnsan arzudan yaranır, arzulanaraq böyüyür və arzu ilə yaşayır. İnsanın ən müqəddəs və ən ülvi arzuları baharın ilkin çağında kol altından gizlin-gizlin boylanan zərif qızılgül qönçələri kimidir. Arzu arzu kimi qönçədir. Yəni o insanın qəlbində yarandığı, baş qaldırdığı anda kövrəkdir. Həmin arzu insandan asılı olan və səbəblərdən öz müqəddəsliyini və ülviliyini itirə bilər. İncə¬liyini, kövrək¬liyini itirə-itirə sənin üçün adiləşə bilər. Vay o gündən ki, arzuları adiləşən insan özü də adiləşsin.

Həyat oyundur. Söz oyunu, hərəkət oyunu, söz, düşüncə oyunu, daha nə bilim nə oyunu. Oynada-oynada oynanılırıq. Həyat səhnə, biz oyunçu. Kimi əla, kimi yaxşı, kimi pis oyunçu. Görəsən, biz nə vaxt özümüz oluruq və yaxud özümüzü oynayırıq. Bəlkə ən kədərli və yaxud ən sevincli anlarımızda?.
Kim bilir?
Hərə öz həyatını yaşayır bu dünyada, özünə və yalnız özünə aid olan həyatını. Gizli, müəmmalı və bir də hamının görə bildiyi adi, yeknəsəg həyatını.

Baş-ayaq düşüncələr

Baş-ayaqdır bu dünyada hər şey. İnsanın özü, fikirləri, düşüncələri, baxışları da bəzən baş-ayaq olur. Nə vaxtsa, hardasa nəzərini cəlb edən baş-ayaq vurulmuş reklam löhvəsi kimi. Görəsən, insan baş-ayaq düşüncələrə, fikirlərə malik olanda dünyanı da baş-ayaq görürmü?. Və görürsə, necə təsvir eləyir? İnsan deyilən məxluqun hərəkətləri baş-ayaq olanda nə elədiyini, nə etdiyini bilmir. Və bilməyə-bilməyə başqalarının gözündə adiləşir, gücsüzləşir, gərəksiz olur.

Bir yağışlı, çiskinli payız səhəri narın yağış damcıları evləri, binaları, küçələri, şüşələri, maşınları, ümumiyyətlə bütün şəhəri yuyur, təmizləyirdi. Ancaq yağış insanları və yalnız insanları təmizləmək, yumaq iqtidarında deyildi. Yağış insanları təmizləyə, yuya bilmirdi. Ona görə ki, insan deyilən məxluq gərək özü-özünü yuyub-təmizləyə idi. Bu isə asan iş deyildi. Yuyub-təmizləyə bilsəydi saf olacaqdı, pak olacaqdı, maskasız olacaqdı. Bəs onda maskasız necə yaşayacaqdı? Evlərin örtüyü, maşınların şüşələri, küçələrin səkiləri, heyvanların dişləri, insanın isə maskası vardı. Evlər örtüksüz, maşınlar şüşəsiz, küçələr səkisiz, heyvanlar dişsiz, insanlar isə maskasız yaşaya bilməzdi. Niyə yaşaya bilməzdi? Ona görə ki, bu da həyatın bir qanunu idi. Belə olmalıydı, vəssalam.

Niyə biz insanlar bu qədər...

Niyə biz insanlar bu qədər qorxuluyuq, təhlükəliyik?
Niyə bir-birimizi tanıya bilmirik? Ya bəlkə də gec tanıyırıq. Niyə dar məqamda bir-birimizə bel bağlaya bilmirik? və s. Bilmirsən qarşındakı kimdir? İnsan kimi insandırmı, ya yoxsa heyvan cildinə girmiş varlıq?
İNSAN deyilən qəribə, sirli, müəmmalı bir varlıqdır.
Nə bilim..

Bax beləcə adamları tanıyana, öyrənənə qədər bütöv bir ömür yaşayırsan, ya bəlkə başa vurursan?
Bilmirəm.. Bir onu bilirəm ki, sən bu dünyada baş çıxartmaq üçün bir az ilan, bir az tülkü, bir az ... və bir az insan olasan gərək.
Nifrət edirəm ikiüzlülükdən, yaltaqlıqdan, bir-birinə qənim olmaqdan, istifadəçilikdən.
Bir sual məni həmişə düşündürür: Niyə evi uçurmaq onu tikməkdən, yolu qayıtmaq onu qət etməkdən, nifrət etmək sevməkdən, unutmaq yadda saxlamaqdan, uşağı korlamaq tərbiyə etməkdən və ən nəyahət pis yaxşıdan asandır? Niyə? Niyə?. Və sonsuz niyələr…

Daş olmaqdan yaman qorxuram

Taleyin amansız və gözlənilməz zərbələrini dəf etmək üçün, hər an xəyanətə hazır olmaq üçün, özümünkülərdən, özgələrdən gördüyüm etinasızlığı dərk etmək və yaxud anlamaq üçün yersizliyi, yurdsuzluğu unutmaq üçün, çəkdiyim əzab və əziyyətlərə “boş versin, getsin” demək üçün və bir də nələr, nələr üçünsə ürəyimin yerinə daş asam gərək. Amma qorxuram ki, daşlaşam axı. Daş olmaqdan da yaman qorxuram.

İnsan nədən bezir

Bezirsən hərdən özündən, öz yazdıqlarından, fikirlərindən, düşüncələrindən. Bezirsən qayğılarından, problemlərindən. Bezir¬sən sevgindən, sevdiklərindən, nifrət etdiklərindən. Bezirsən mövcud olduğun həyatdan, var olduğun mühitdən. Fikirləşirsən kimsən axı Sən? Nə axırıncısan, nə də əvvəlincsən. Sən də hamı kimi adi bir yolun yolçususan. Baxır hərə bu yolu bir cür gedir: kimi asta, kimi sürətlə, kimi gülə-gülə, kimi sızlaya-sızlaya. Kimi bu dünyada bir şey qoyub getdiyi kimi özü ilə də bir şey aparır. Kimi isə yalnız bu dünyadan özünü aparır.

Qəribədir, yayın cırhacırında, qışın sazağında bir parça çörək üçün çöllərə, küçələrə düşən adamlar (insan yox, adamlar) o bir parça çörəyi hara gəldi atıb gedirlər. Və yenə də səhər obaşdan həmin o parça çörək üçün küçələrə axışırlar. Mənə elə gəlir ki, məşhər ayağı qurulsaydı, bizi əhatə edən adamların əksəriyyəti, sən və mən dar ağacından asılmalı olardıq. Çünki biz nə əvvəlimizi bilirik, nə də sonumuzu, nə xeyrimizi bilirik, nə də şərimizi. Adamlar üçün müqəddəs heç nə qalmayıb bu dünyada, bəlkə də o dünyada da. Bircə Allah bilir bunu.

Həyat gözəllik üzərində qurulub

Həyat gözəllikdən yaranıb, gözəlliklə də nəfəs alır. Əgər bu dünyanın adamlarının qəlbində həmin o gözəllikdən əsər-əlamət qalırsa, onda bu dünya ölümə məhkum deyil. Onda yaşamağa, sevməyə, sevilməyə dəyər. İnsanlarda olan mədəniyyət də, onların bir-birinə qarşı olan hissləri, münasibətləri də gözəllik havasında köklənir.

Gözəlliyi görmək, hiss etmək, yaşamaq lazımdır. Yoxsa o heç vaxt sənin qəlbinə yol tapa, səni ovsunlaya bilməz. Əgər həmin bir parça çörəyi şey-şüy satdığı piştaxtanın üstündə qoyub gedən adamın qəlbində bir az da olsa gözəllikdən əsər-əlamət qalsaydı, o heç vaxt belə hərəkət etməyəcəkdi. Birinci “bərəkəti hara gəldi atmazlar”,-deyib ağsaqqallarımız, ikinci də adam səhər obaşdan qaranlıq düşənə qədər ələk-vələk olduğu nemətin qədrini bilər.

Qədrini bilməsək bu çörəyin, vallah-billah qənim olacaq bu çörək bizə, gözlərimizi tutacaq.

P.S. 20 il bundan əvvəl yazılıb...

Səadət Hakıyeva

Qəribə məxluqdur bu insan. Bəzən heç özü də nə istədiyini bilmir. Və bilməyə-bilməyə əriyib şam kimi ömrünü başa vurur. Yaxud da nə istədiyini bilə-bilə, həyat deyilən bir ümmanda özünü axtarır. Ya bəlkə də özünü tapmağa çalışır. Bircə onu bilirəm ki, insan olmaq, insan kimi var olmaq mürəkkəbdən də mürəkkəbdir.

Qısası, sən anadan bir cür doğulursan, həyatda isə istədin, istəmədin başqa cür formala¬şırsan. Başqa sözlə, səni başqası olmağa vadar edirlər. Və başqalaşa-başqalaşa unudursan özünü, öz mənini. Həyatda yaşamaq, yaratmaq, nəsə əldə etmək üçün başqalaşan insan ikiləşmə prosesinə məruz qalır: İnsanın özü və onun maskası. Bax, elə bu insanlardan kimi bu maskanı əla taxır, kimi isə yox. Həmin maskanı taxa bilməyənlər və yaxud yaxşı taxa bilməyənlər odla suyun arasında qalırlar. Və odla suyun arasında vurnuxa-vurnuxa yarar¬sız¬la¬şırlar.

Allah sevgisi hər şeydən üstündür...

Yalnız ürəyində, qəlbinin dərinlik¬lərində Allah sevgisi olanlar və bu sevgini qoruyub saxla¬yanlar həyatda hər şeyə dözərək həyat sınağından qalib çıxırlar.
İnsan arzudan yaranır, arzulanaraq böyüyür və arzu ilə yaşayır. İnsanın ən müqəddəs və ən ülvi arzuları baharın ilkin çağında kol altından gizlin-gizlin boylanan zərif qızılgül qönçələri kimidir. Arzu arzu kimi qönçədir. Yəni o insanın qəlbində yarandığı, baş qaldırdığı anda kövrəkdir. Həmin arzu insandan asılı olan və səbəblərdən öz müqəddəsliyini və ülviliyini itirə bilər. İncə¬liyini, kövrək¬liyini itirə-itirə sənin üçün adiləşə bilər. Vay o gündən ki, arzuları adiləşən insan özü də adiləşsin.

Həyat oyundur. Söz oyunu, hərəkət oyunu, söz, düşüncə oyunu, daha nə bilim nə oyunu. Oynada-oynada oynanılırıq. Həyat səhnə, biz oyunçu. Kimi əla, kimi yaxşı, kimi pis oyunçu. Görəsən, biz nə vaxt özümüz oluruq və yaxud özümüzü oynayırıq. Bəlkə ən kədərli və yaxud ən sevincli anlarımızda?.
Kim bilir?
Hərə öz həyatını yaşayır bu dünyada, özünə və yalnız özünə aid olan həyatını. Gizli, müəmmalı və bir də hamının görə bildiyi adi, yeknəsəg həyatını.

Baş-ayaq düşüncələr

Baş-ayaqdır bu dünyada hər şey. İnsanın özü, fikirləri, düşüncələri, baxışları da bəzən baş-ayaq olur. Nə vaxtsa, hardasa nəzərini cəlb edən baş-ayaq vurulmuş reklam löhvəsi kimi. Görəsən, insan baş-ayaq düşüncələrə, fikirlərə malik olanda dünyanı da baş-ayaq görürmü?. Və görürsə, necə təsvir eləyir? İnsan deyilən məxluqun hərəkətləri baş-ayaq olanda nə elədiyini, nə etdiyini bilmir. Və bilməyə-bilməyə başqalarının gözündə adiləşir, gücsüzləşir, gərəksiz olur.

Bir yağışlı, çiskinli payız səhəri narın yağış damcıları evləri, binaları, küçələri, şüşələri, maşınları, ümumiyyətlə bütün şəhəri yuyur, təmizləyirdi. Ancaq yağış insanları və yalnız insanları təmizləmək, yumaq iqtidarında deyildi. Yağış insanları təmizləyə, yuya bilmirdi. Ona görə ki, insan deyilən məxluq gərək özü-özünü yuyub-təmizləyə idi. Bu isə asan iş deyildi. Yuyub-təmizləyə bilsəydi saf olacaqdı, pak olacaqdı, maskasız olacaqdı. Bəs onda maskasız necə yaşayacaqdı? Evlərin örtüyü, maşınların şüşələri, küçələrin səkiləri, heyvanların dişləri, insanın isə maskası vardı. Evlər örtüksüz, maşınlar şüşəsiz, küçələr səkisiz, heyvanlar dişsiz, insanlar isə maskasız yaşaya bilməzdi. Niyə yaşaya bilməzdi? Ona görə ki, bu da həyatın bir qanunu idi. Belə olmalıydı, vəssalam.

Niyə biz insanlar bu qədər...

Niyə biz insanlar bu qədər qorxuluyuq, təhlükəliyik?
Niyə bir-birimizi tanıya bilmirik? Ya bəlkə də gec tanıyırıq. Niyə dar məqamda bir-birimizə bel bağlaya bilmirik? və s. Bilmirsən qarşındakı kimdir? İnsan kimi insandırmı, ya yoxsa heyvan cildinə girmiş varlıq?
İNSAN deyilən qəribə, sirli, müəmmalı bir varlıqdır.
Nə bilim..

Bax beləcə adamları tanıyana, öyrənənə qədər bütöv bir ömür yaşayırsan, ya bəlkə başa vurursan?
Bilmirəm.. Bir onu bilirəm ki, sən bu dünyada baş çıxartmaq üçün bir az ilan, bir az tülkü, bir az ... və bir az insan olasan gərək.
Nifrət edirəm ikiüzlülükdən, yaltaqlıqdan, bir-birinə qənim olmaqdan, istifadəçilikdən.
Bir sual məni həmişə düşündürür: Niyə evi uçurmaq onu tikməkdən, yolu qayıtmaq onu qət etməkdən, nifrət etmək sevməkdən, unutmaq yadda saxlamaqdan, uşağı korlamaq tərbiyə etməkdən və ən nəyahət pis yaxşıdan asandır? Niyə? Niyə?. Və sonsuz niyələr…

Daş olmaqdan yaman qorxuram

Taleyin amansız və gözlənilməz zərbələrini dəf etmək üçün, hər an xəyanətə hazır olmaq üçün, özümünkülərdən, özgələrdən gördüyüm etinasızlığı dərk etmək və yaxud anlamaq üçün yersizliyi, yurdsuzluğu unutmaq üçün, çəkdiyim əzab və əziyyətlərə “boş versin, getsin” demək üçün və bir də nələr, nələr üçünsə ürəyimin yerinə daş asam gərək. Amma qorxuram ki, daşlaşam axı. Daş olmaqdan da yaman qorxuram.

İnsan nədən bezir

Bezirsən hərdən özündən, öz yazdıqlarından, fikirlərindən, düşüncələrindən. Bezirsən qayğılarından, problemlərindən. Bezir¬sən sevgindən, sevdiklərindən, nifrət etdiklərindən. Bezirsən mövcud olduğun həyatdan, var olduğun mühitdən. Fikirləşirsən kimsən axı Sən? Nə axırıncısan, nə də əvvəlincsən. Sən də hamı kimi adi bir yolun yolçususan. Baxır hərə bu yolu bir cür gedir: kimi asta, kimi sürətlə, kimi gülə-gülə, kimi sızlaya-sızlaya. Kimi bu dünyada bir şey qoyub getdiyi kimi özü ilə də bir şey aparır. Kimi isə yalnız bu dünyadan özünü aparır.

Qəribədir, yayın cırhacırında, qışın sazağında bir parça çörək üçün çöllərə, küçələrə düşən adamlar (insan yox, adamlar) o bir parça çörəyi hara gəldi atıb gedirlər. Və yenə də səhər obaşdan həmin o parça çörək üçün küçələrə axışırlar. Mənə elə gəlir ki, məşhər ayağı qurulsaydı, bizi əhatə edən adamların əksəriyyəti, sən və mən dar ağacından asılmalı olardıq. Çünki biz nə əvvəlimizi bilirik, nə də sonumuzu, nə xeyrimizi bilirik, nə də şərimizi. Adamlar üçün müqəddəs heç nə qalmayıb bu dünyada, bəlkə də o dünyada da. Bircə Allah bilir bunu.

Həyat gözəllik üzərində qurulub

Həyat gözəllikdən yaranıb, gözəlliklə də nəfəs alır. Əgər bu dünyanın adamlarının qəlbində həmin o gözəllikdən əsər-əlamət qalırsa, onda bu dünya ölümə məhkum deyil. Onda yaşamağa, sevməyə, sevilməyə dəyər. İnsanlarda olan mədəniyyət də, onların bir-birinə qarşı olan hissləri, münasibətləri də gözəllik havasında köklənir.

Gözəlliyi görmək, hiss etmək, yaşamaq lazımdır. Yoxsa o heç vaxt sənin qəlbinə yol tapa, səni ovsunlaya bilməz. Əgər həmin bir parça çörəyi şey-şüy satdığı piştaxtanın üstündə qoyub gedən adamın qəlbində bir az da olsa gözəllikdən əsər-əlamət qalsaydı, o heç vaxt belə hərəkət etməyəcəkdi. Birinci “bərəkəti hara gəldi atmazlar”,-deyib ağsaqqallarımız, ikinci də adam səhər obaşdan qaranlıq düşənə qədər ələk-vələk olduğu nemətin qədrini bilər.

Qədrini bilməsək bu çörəyin, vallah-billah qənim olacaq bu çörək bizə, gözlərimizi tutacaq.

P.S. 20 il bundan əvvəl yazılıb...

Səadət Hakıyeva

Qəribə məxluqdur bu insan. Bəzən heç özü də nə istədiyini bilmir. Və bilməyə-bilməyə əriyib şam kimi ömrünü başa vurur. Yaxud da nə istədiyini bilə-bilə, həyat deyilən bir ümmanda özünü axtarır. Ya bəlkə də özünü tapmağa çalışır. Bircə onu bilirəm ki, insan olmaq, insan kimi var olmaq mürəkkəbdən də mürəkkəbdir.

Qısası, sən anadan bir cür doğulursan, həyatda isə istədin, istəmədin başqa cür formala¬şırsan. Başqa sözlə, səni başqası olmağa vadar edirlər. Və başqalaşa-başqalaşa unudursan özünü, öz mənini. Həyatda yaşamaq, yaratmaq, nəsə əldə etmək üçün başqalaşan insan ikiləşmə prosesinə məruz qalır: İnsanın özü və onun maskası. Bax, elə bu insanlardan kimi bu maskanı əla taxır, kimi isə yox. Həmin maskanı taxa bilməyənlər və yaxud yaxşı taxa bilməyənlər odla suyun arasında qalırlar. Və odla suyun arasında vurnuxa-vurnuxa yarar¬sız¬la¬şırlar.

Allah sevgisi hər şeydən üstündür...

Yalnız ürəyində, qəlbinin dərinlik¬lərində Allah sevgisi olanlar və bu sevgini qoruyub saxla¬yanlar həyatda hər şeyə dözərək həyat sınağından qalib çıxırlar.
İnsan arzudan yaranır, arzulanaraq böyüyür və arzu ilə yaşayır. İnsanın ən müqəddəs və ən ülvi arzuları baharın ilkin çağında kol altından gizlin-gizlin boylanan zərif qızılgül qönçələri kimidir. Arzu arzu kimi qönçədir. Yəni o insanın qəlbində yarandığı, baş qaldırdığı anda kövrəkdir. Həmin arzu insandan asılı olan və səbəblərdən öz müqəddəsliyini və ülviliyini itirə bilər. İncə¬liyini, kövrək¬liyini itirə-itirə sənin üçün adiləşə bilər. Vay o gündən ki, arzuları adiləşən insan özü də adiləşsin.

Həyat oyundur. Söz oyunu, hərəkət oyunu, söz, düşüncə oyunu, daha nə bilim nə oyunu. Oynada-oynada oynanılırıq. Həyat səhnə, biz oyunçu. Kimi əla, kimi yaxşı, kimi pis oyunçu. Görəsən, biz nə vaxt özümüz oluruq və yaxud özümüzü oynayırıq. Bəlkə ən kədərli və yaxud ən sevincli anlarımızda?.
Kim bilir?
Hərə öz həyatını yaşayır bu dünyada, özünə və yalnız özünə aid olan həyatını. Gizli, müəmmalı və bir də hamının görə bildiyi adi, yeknəsəg həyatını.

Baş-ayaq düşüncələr

Baş-ayaqdır bu dünyada hər şey. İnsanın özü, fikirləri, düşüncələri, baxışları da bəzən baş-ayaq olur. Nə vaxtsa, hardasa nəzərini cəlb edən baş-ayaq vurulmuş reklam löhvəsi kimi. Görəsən, insan baş-ayaq düşüncələrə, fikirlərə malik olanda dünyanı da baş-ayaq görürmü?. Və görürsə, necə təsvir eləyir? İnsan deyilən məxluqun hərəkətləri baş-ayaq olanda nə elədiyini, nə etdiyini bilmir. Və bilməyə-bilməyə başqalarının gözündə adiləşir, gücsüzləşir, gərəksiz olur.

Bir yağışlı, çiskinli payız səhəri narın yağış damcıları evləri, binaları, küçələri, şüşələri, maşınları, ümumiyyətlə bütün şəhəri yuyur, təmizləyirdi. Ancaq yağış insanları və yalnız insanları təmizləmək, yumaq iqtidarında deyildi. Yağış insanları təmizləyə, yuya bilmirdi. Ona görə ki, insan deyilən məxluq gərək özü-özünü yuyub-təmizləyə idi. Bu isə asan iş deyildi. Yuyub-təmizləyə bilsəydi saf olacaqdı, pak olacaqdı, maskasız olacaqdı. Bəs onda maskasız necə yaşayacaqdı? Evlərin örtüyü, maşınların şüşələri, küçələrin səkiləri, heyvanların dişləri, insanın isə maskası vardı. Evlər örtüksüz, maşınlar şüşəsiz, küçələr səkisiz, heyvanlar dişsiz, insanlar isə maskasız yaşaya bilməzdi. Niyə yaşaya bilməzdi? Ona görə ki, bu da həyatın bir qanunu idi. Belə olmalıydı, vəssalam.

Niyə biz insanlar bu qədər...

Niyə biz insanlar bu qədər qorxuluyuq, təhlükəliyik?
Niyə bir-birimizi tanıya bilmirik? Ya bəlkə də gec tanıyırıq. Niyə dar məqamda bir-birimizə bel bağlaya bilmirik? və s. Bilmirsən qarşındakı kimdir? İnsan kimi insandırmı, ya yoxsa heyvan cildinə girmiş varlıq?
İNSAN deyilən qəribə, sirli, müəmmalı bir varlıqdır.
Nə bilim..

Bax beləcə adamları tanıyana, öyrənənə qədər bütöv bir ömür yaşayırsan, ya bəlkə başa vurursan?
Bilmirəm.. Bir onu bilirəm ki, sən bu dünyada baş çıxartmaq üçün bir az ilan, bir az tülkü, bir az ... və bir az insan olasan gərək.
Nifrət edirəm ikiüzlülükdən, yaltaqlıqdan, bir-birinə qənim olmaqdan, istifadəçilikdən.
Bir sual məni həmişə düşündürür: Niyə evi uçurmaq onu tikməkdən, yolu qayıtmaq onu qət etməkdən, nifrət etmək sevməkdən, unutmaq yadda saxlamaqdan, uşağı korlamaq tərbiyə etməkdən və ən nəyahət pis yaxşıdan asandır? Niyə? Niyə?. Və sonsuz niyələr…

Daş olmaqdan yaman qorxuram

Taleyin amansız və gözlənilməz zərbələrini dəf etmək üçün, hər an xəyanətə hazır olmaq üçün, özümünkülərdən, özgələrdən gördüyüm etinasızlığı dərk etmək və yaxud anlamaq üçün yersizliyi, yurdsuzluğu unutmaq üçün, çəkdiyim əzab və əziyyətlərə “boş versin, getsin” demək üçün və bir də nələr, nələr üçünsə ürəyimin yerinə daş asam gərək. Amma qorxuram ki, daşlaşam axı. Daş olmaqdan da yaman qorxuram.

İnsan nədən bezir

Bezirsən hərdən özündən, öz yazdıqlarından, fikirlərindən, düşüncələrindən. Bezirsən qayğılarından, problemlərindən. Bezir¬sən sevgindən, sevdiklərindən, nifrət etdiklərindən. Bezirsən mövcud olduğun həyatdan, var olduğun mühitdən. Fikirləşirsən kimsən axı Sən? Nə axırıncısan, nə də əvvəlincsən. Sən də hamı kimi adi bir yolun yolçususan. Baxır hərə bu yolu bir cür gedir: kimi asta, kimi sürətlə, kimi gülə-gülə, kimi sızlaya-sızlaya. Kimi bu dünyada bir şey qoyub getdiyi kimi özü ilə də bir şey aparır. Kimi isə yalnız bu dünyadan özünü aparır.

Qəribədir, yayın cırhacırında, qışın sazağında bir parça çörək üçün çöllərə, küçələrə düşən adamlar (insan yox, adamlar) o bir parça çörəyi hara gəldi atıb gedirlər. Və yenə də səhər obaşdan həmin o parça çörək üçün küçələrə axışırlar. Mənə elə gəlir ki, məşhər ayağı qurulsaydı, bizi əhatə edən adamların əksəriyyəti, sən və mən dar ağacından asılmalı olardıq. Çünki biz nə əvvəlimizi bilirik, nə də sonumuzu, nə xeyrimizi bilirik, nə də şərimizi. Adamlar üçün müqəddəs heç nə qalmayıb bu dünyada, bəlkə də o dünyada da. Bircə Allah bilir bunu.

Həyat gözəllik üzərində qurulub

Həyat gözəllikdən yaranıb, gözəlliklə də nəfəs alır. Əgər bu dünyanın adamlarının qəlbində həmin o gözəllikdən əsər-əlamət qalırsa, onda bu dünya ölümə məhkum deyil. Onda yaşamağa, sevməyə, sevilməyə dəyər. İnsanlarda olan mədəniyyət də, onların bir-birinə qarşı olan hissləri, münasibətləri də gözəllik havasında köklənir.

Gözəlliyi görmək, hiss etmək, yaşamaq lazımdır. Yoxsa o heç vaxt sənin qəlbinə yol tapa, səni ovsunlaya bilməz. Əgər həmin bir parça çörəyi şey-şüy satdığı piştaxtanın üstündə qoyub gedən adamın qəlbində bir az da olsa gözəllikdən əsər-əlamət qalsaydı, o heç vaxt belə hərəkət etməyəcəkdi. Birinci “bərəkəti hara gəldi atmazlar”,-deyib ağsaqqallarımız, ikinci də adam səhər obaşdan qaranlıq düşənə qədər ələk-vələk olduğu nemətin qədrini bilər.

Qədrini bilməsək bu çörəyin, vallah-billah qənim olacaq bu çörək bizə, gözlərimizi tutacaq.

P.S. 20 il bundan əvvəl yazılıb...

Səadət Hakıyeva

Qazaxıstan Respublikasından gəlib Azərbaycanın suverenliyi və ərazi bütövlüyü uğrunda Birinci Qarabağ müharibəsində iştirak edərək şəhidlik zirvəsinə yüksələn Yerbol Turexan oğlu Barımbetovun əziz xatirəsinə həsr edilir.

TÜRK OĞLU YERBOL...

Şəhidlik zirvəsi - şöhrətin, şanın,

Qürurla anılır hər yerdə adın.

Qəhrəman oğlusan Azərbaycanın,

Qazaxlı döyüşçü, türk oğlu Yerbol.

Cambulda göz açdın sən bu cahana,

Ruhunla bağlısan bütün Turana,

“Canım fəda” dedin Azərbaycana,

Qazaxlı döyüşçü, türk oğlu Yerbol.

Döyüşlər baş verən ən çətin anda,

Könüllü yollandın sən Qarabağa.

Getdin kəşfiyyata, saldın pusquya,

Düşməni məhv etdin türk oğlu Yerbol.

Azərbaycan ilə Qazaxıstanın,

Doğma övladısan hər iki xalqın.

Tarixə həkk olub əbədi adın,

Qazaxlı döyüşçü, türk oğlu Yerbol.

Anar Əhmədov

Bakı şəhəri, 20 aprel 2026-cı il.

Qazaxıstan Respublikasından gəlib Azərbaycanın suverenliyi və ərazi bütövlüyü uğrunda Birinci Qarabağ müharibəsində iştirak edərək şəhidlik zirvəsinə yüksələn Yerbol Turexan oğlu Barımbetovun əziz xatirəsinə həsr edilir.

TÜRK OĞLU YERBOL...

Şəhidlik zirvəsi - şöhrətin, şanın,

Qürurla anılır hər yerdə adın.

Qəhrəman oğlusan Azərbaycanın,

Qazaxlı döyüşçü, türk oğlu Yerbol.

Cambulda göz açdın sən bu cahana,

Ruhunla bağlısan bütün Turana,

“Canım fəda” dedin Azərbaycana,

Qazaxlı döyüşçü, türk oğlu Yerbol.

Döyüşlər baş verən ən çətin anda,

Könüllü yollandın sən Qarabağa.

Getdin kəşfiyyata, saldın pusquya,

Düşməni məhv etdin türk oğlu Yerbol.

Azərbaycan ilə Qazaxıstanın,

Doğma övladısan hər iki xalqın.

Tarixə həkk olub əbədi adın,

Qazaxlı döyüşçü, türk oğlu Yerbol.

Anar Əhmədov

Bakı şəhəri, 20 aprel 2026-cı il.

Qazaxıstan Respublikasından gəlib Azərbaycanın suverenliyi və ərazi bütövlüyü uğrunda Birinci Qarabağ müharibəsində iştirak edərək şəhidlik zirvəsinə yüksələn Yerbol Turexan oğlu Barımbetovun əziz xatirəsinə həsr edilir.

TÜRK OĞLU YERBOL...

Şəhidlik zirvəsi - şöhrətin, şanın,

Qürurla anılır hər yerdə adın.

Qəhrəman oğlusan Azərbaycanın,

Qazaxlı döyüşçü, türk oğlu Yerbol.

Cambulda göz açdın sən bu cahana,

Ruhunla bağlısan bütün Turana,

“Canım fəda” dedin Azərbaycana,

Qazaxlı döyüşçü, türk oğlu Yerbol.

Döyüşlər baş verən ən çətin anda,

Könüllü yollandın sən Qarabağa.

Getdin kəşfiyyata, saldın pusquya,

Düşməni məhv etdin türk oğlu Yerbol.

Azərbaycan ilə Qazaxıstanın,

Doğma övladısan hər iki xalqın.

Tarixə həkk olub əbədi adın,

Qazaxlı döyüşçü, türk oğlu Yerbol.

Anar Əhmədov

Bakı şəhəri, 20 aprel 2026-cı il.

«Всякий гнев есть слабость»

Сенека

Говорят, в одном государстве, где ветры были горячими, а слова — еще горячее, жил юный наследник. Он был умен, быстр, красив — и совершенно не умел владеть собой. Его гнев вспыхивал так же стремительно, как сухая трава от искры. Он спорил — и не слышал реакции. Отвечал — не думая. Ранил — и не замечал, как глубоко. Такой наследник точно не в радость.

Люди боялись его не за силу — за непредсказуемость. Слуги старались говорить тихо, родные и близкие — говорить мало, а враги… враги просто ждали. Затаились и ждали. Причем весьма терпеливо, ибо жив был еще сам король и влиятелен. А перед ним все трепетали. Помнили все соседи его силу. Пока. Ждали.

И потому король наблюдал за сыном. Фиксировал его вспышки гнева. Анализировал. Искал выход. Он видел не только его ярость, но и то, что за ней скрывалось — нетерпение, страх, желание быть признанным, неумение выдержать паузу между чувством и действием. И однажды он велел слугам позвать его.

— Ты станешь правителем, – молвил задумчиво король. – Но сейчас ты не управляешь даже собой. Как же я доверю тебе страну?

Сын вспыхнул было, но король просто поднял руку, и тот замолчал.

Король, вздохнув, протянул ему обычный с виду мешок.

— Здесь гвозди. Просто гвозди. Каждый раз, когда ты не сможешь сдержать гнев — возьми молоток и вбей один гвоздь в стену за дворцом.

Сын усмехнулся. Во взгляде юноши сквозила некая даже надменность. Задание показалось ему детским.

Но уже в первый день он вбил десятки гвоздей. Во второй — еще больше. Стена быстро покрылась холодным металлом, словно щитом, за которым скрывалась его неспособность сдержаться, обуздать свой гнев. Стена молча терпела сей процесс.

Каждый гвоздь — это слово, сказанное в раздражении. Каждый удар молотка — это мгновение, в котором он не выдержал паузу. Но юноша, упоенный своим положением, усмехаясь, продолжал удовлетворять, как ему казалось, блажь отца, вбивая гвозди в стену. Кто может остановить наследника?!

Сначала все это казалось игрой. Потом — стало раздражать. Потом — начало утомлять. Постепенно он заметил странную вещь: легче было сдержаться, чем снова идти к стене. Легче промолчать, чем потом слышать глухой звук удара. Легче отвести взгляд, чем снова ощущать тяжесть мешка в руке.

Он начал считать. Сначала — гвозди. Потом — сдержанные слова.

И однажды настал день, когда он не вбил ни одного. Был обычный день, но он был сдержан.

Он пришел к отцу.

— Я научился, – сказал он.

Король посмотрел на стену, утыканную гвоздями, и кивнул.

— Теперь другое задание. За каждый день, прожитый без гнева, вытаскивай один гвоздь.

Это оказалось значительно труднее. Сдержаться — это одно. Жить спокойно — другое. Не просто не ударить — но не хотеть ударить. Даже в мыслях.

Дни тянулись. Гвозди исчезали медленно. Но исчезали. Все-таки исчезали.

И вот настал день, когда стена опустела.

Сын стоял перед ней с легкой гордостью — перед ним был чистый лист.

Король подошел, провел с грустью ладонью по дереву и тихо сказал:

— Ты научился главному. Но смотри — дерево было нещадно изранено. Там, где были гвозди, остались темные, шероховатые углубления. Каждое слово, сказанное в гневе, – продолжил король,– оставляет след. Даже если ты потом его заберешь назад. Даже если попросишь прощения. Даже если забудешь сам — дерево не забудет.

Юноша долго молчал, понурив голову. Он внимал каждому слову отца.

И в этом молчании впервые не было напряжения.

С тех пор в том царстве многое изменилось.

Люди говорили: наследник стал другим. Но никто не мог точно объяснить — как. Он не стал тише. Не стал мягче. Он стал… просто медленнее. Между словом и ответом у него появилась пауза. Между чувством и действием — расстояние. И в этом расстоянии происходило главное. Он начал слышать.

Говорят, однажды во дворец пришли странствующие музыканты. Они играли музыку, которую никто раньше не слышал. В ней не было резкости, но была сила. Не было крика, но было особое напряжение, которое разрешалось не ударом, а гармонией.

Старый наставник сказал:

— Это похоже на то, о чем пели в «Волшебной флейте» Моцарта. Там герои побеждают не местью, а отказом от нее. Там сила — в сдержанности.

Юноша слушал и узнавал себя прежнего в тех, кто выбирал гнев. И себя нового — в тех, кто выбирал паузу.

Позже ему довелось услышать другую музыку — величественную, мощную. Она поднималась, как волна, и в какой-то момент превращалась в голос, который звал не к борьбе, а к единению. Это финал Симфонии № 9 Людвига Ван Бетховена, как сказали ему, там звучит: «Обнимитесь, миллионы».

Юноша тогда подумал: чтобы обняться, нужно сначала отпустить кулаки. Нужно преодолеть себя, в первую очередь.

Когда он стал королем, он правил иначе. Не потому, что стал слабее. А потому, что понял: гнев — это всегда короткое решение с длинными последствиями. В политике он не принимал решений в день, когда был зол. В экономике — не поддавался панике. В разговорах — не отвечал сразу.

Люди сначала принимали это за медлительность. Потом — за мудрость.

Постепенно в его царстве изменился сам воздух. «Гроздья гнева» канули в Лету. Люди стали меньше кричать. Не потому, что им запретили. А потому, что стало возможно говорить иначе.

Но однажды к нему привели мальчика — такого же, каким он был сам.

— Он дерзкий, – сказали. – Он не слушает. Он вспыльчив.

Царь посмотрел на него — и увидел себя. Он не стал читать ему наставлений. И не ругал его. Он просто велел принести мешок гвоздей.

Говорят, каждая эпоха имеет свою стену. Когда-то это было дерево за дворцом. Сегодня — это пространство между людьми. Их слова и поступки. Это слова, которые остаются в памяти. Это сообщения, которые не исчезают. Это следы, которые уже нельзя стереть. Современный человек вбивает гвозди быстрее, чем когда-либо. Информация доходит значительно быстрее. Одно сообщение — и след уже оставлен. Один комментарий — и рана уже нанесена. И именно поэтому спокойствие стало не редкой добродетелью, а необходимостью. Не роскошью — а условием выживания общества.

Спокойствие — это не тишина. Это форма осознанной силы. Это способность не разрушить, когда можешь, ибо помнишь, что месть все время возвращается, как бумеранг. Это установка. Не ответить, когда ждут моментального ответа. Не ударить, когда рука уже поднята. Это искусство выдержать паузу — и в этой паузе главное выбрать не гнев. Подумать! Каждый гвоздь можно вытащить. Но стена — помнит.

«Между раздражением и ответом есть пространство. В этом пространстве — наша сила и наша свобода»

Виктор Франкл

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Отметим, что Агамали Мамедов является лауреатом Премии Президента России в области культуры, а также лауреатом гранта «Education-Online Grant» Фонда Потанина. Наш соотечественник является автором 52 книг и 250 научных статей в области социологии, а также выступал с докладами более чем на 60 конференциях. Согласно индексу Хирша, его научные работы занимают 48-е место. Отметим, что индекс Хирша — это международный показатель популярности научных трудов учёного, основанный на количестве цитирований его работ, и труды Агамали Мамедова были процитированы более 3750 раз.

«Всякий гнев есть слабость»

Сенека

Говорят, в одном государстве, где ветры были горячими, а слова — еще горячее, жил юный наследник. Он был умен, быстр, красив — и совершенно не умел владеть собой. Его гнев вспыхивал так же стремительно, как сухая трава от искры. Он спорил — и не слышал реакции. Отвечал — не думая. Ранил — и не замечал, как глубоко. Такой наследник точно не в радость.

Люди боялись его не за силу — за непредсказуемость. Слуги старались говорить тихо, родные и близкие — говорить мало, а враги… враги просто ждали. Затаились и ждали. Причем весьма терпеливо, ибо жив был еще сам король и влиятелен. А перед ним все трепетали. Помнили все соседи его силу. Пока. Ждали.

И потому король наблюдал за сыном. Фиксировал его вспышки гнева. Анализировал. Искал выход. Он видел не только его ярость, но и то, что за ней скрывалось — нетерпение, страх, желание быть признанным, неумение выдержать паузу между чувством и действием. И однажды он велел слугам позвать его.

— Ты станешь правителем, – молвил задумчиво король. – Но сейчас ты не управляешь даже собой. Как же я доверю тебе страну?

Сын вспыхнул было, но король просто поднял руку, и тот замолчал.

Король, вздохнув, протянул ему обычный с виду мешок.

— Здесь гвозди. Просто гвозди. Каждый раз, когда ты не сможешь сдержать гнев — возьми молоток и вбей один гвоздь в стену за дворцом.

Сын усмехнулся. Во взгляде юноши сквозила некая даже надменность. Задание показалось ему детским.

Но уже в первый день он вбил десятки гвоздей. Во второй — еще больше. Стена быстро покрылась холодным металлом, словно щитом, за которым скрывалась его неспособность сдержаться, обуздать свой гнев. Стена молча терпела сей процесс.

Каждый гвоздь — это слово, сказанное в раздражении. Каждый удар молотка — это мгновение, в котором он не выдержал паузу. Но юноша, упоенный своим положением, усмехаясь, продолжал удовлетворять, как ему казалось, блажь отца, вбивая гвозди в стену. Кто может остановить наследника?!

Сначала все это казалось игрой. Потом — стало раздражать. Потом — начало утомлять. Постепенно он заметил странную вещь: легче было сдержаться, чем снова идти к стене. Легче промолчать, чем потом слышать глухой звук удара. Легче отвести взгляд, чем снова ощущать тяжесть мешка в руке.

Он начал считать. Сначала — гвозди. Потом — сдержанные слова.

И однажды настал день, когда он не вбил ни одного. Был обычный день, но он был сдержан.

Он пришел к отцу.

— Я научился, – сказал он.

Король посмотрел на стену, утыканную гвоздями, и кивнул.

— Теперь другое задание. За каждый день, прожитый без гнева, вытаскивай один гвоздь.

Это оказалось значительно труднее. Сдержаться — это одно. Жить спокойно — другое. Не просто не ударить — но не хотеть ударить. Даже в мыслях.

Дни тянулись. Гвозди исчезали медленно. Но исчезали. Все-таки исчезали.

И вот настал день, когда стена опустела.

Сын стоял перед ней с легкой гордостью — перед ним был чистый лист.

Король подошел, провел с грустью ладонью по дереву и тихо сказал:

— Ты научился главному. Но смотри — дерево было нещадно изранено. Там, где были гвозди, остались темные, шероховатые углубления. Каждое слово, сказанное в гневе, – продолжил король,– оставляет след. Даже если ты потом его заберешь назад. Даже если попросишь прощения. Даже если забудешь сам — дерево не забудет.

Юноша долго молчал, понурив голову. Он внимал каждому слову отца.

И в этом молчании впервые не было напряжения.

С тех пор в том царстве многое изменилось.

Люди говорили: наследник стал другим. Но никто не мог точно объяснить — как. Он не стал тише. Не стал мягче. Он стал… просто медленнее. Между словом и ответом у него появилась пауза. Между чувством и действием — расстояние. И в этом расстоянии происходило главное. Он начал слышать.

Говорят, однажды во дворец пришли странствующие музыканты. Они играли музыку, которую никто раньше не слышал. В ней не было резкости, но была сила. Не было крика, но было особое напряжение, которое разрешалось не ударом, а гармонией.

Старый наставник сказал:

— Это похоже на то, о чем пели в «Волшебной флейте» Моцарта. Там герои побеждают не местью, а отказом от нее. Там сила — в сдержанности.

Юноша слушал и узнавал себя прежнего в тех, кто выбирал гнев. И себя нового — в тех, кто выбирал паузу.

Позже ему довелось услышать другую музыку — величественную, мощную. Она поднималась, как волна, и в какой-то момент превращалась в голос, который звал не к борьбе, а к единению. Это финал Симфонии № 9 Людвига Ван Бетховена, как сказали ему, там звучит: «Обнимитесь, миллионы».

Юноша тогда подумал: чтобы обняться, нужно сначала отпустить кулаки. Нужно преодолеть себя, в первую очередь.

Когда он стал королем, он правил иначе. Не потому, что стал слабее. А потому, что понял: гнев — это всегда короткое решение с длинными последствиями. В политике он не принимал решений в день, когда был зол. В экономике — не поддавался панике. В разговорах — не отвечал сразу.

Люди сначала принимали это за медлительность. Потом — за мудрость.

Постепенно в его царстве изменился сам воздух. «Гроздья гнева» канули в Лету. Люди стали меньше кричать. Не потому, что им запретили. А потому, что стало возможно говорить иначе.

Но однажды к нему привели мальчика — такого же, каким он был сам.

— Он дерзкий, – сказали. – Он не слушает. Он вспыльчив.

Царь посмотрел на него — и увидел себя. Он не стал читать ему наставлений. И не ругал его. Он просто велел принести мешок гвоздей.

Говорят, каждая эпоха имеет свою стену. Когда-то это было дерево за дворцом. Сегодня — это пространство между людьми. Их слова и поступки. Это слова, которые остаются в памяти. Это сообщения, которые не исчезают. Это следы, которые уже нельзя стереть. Современный человек вбивает гвозди быстрее, чем когда-либо. Информация доходит значительно быстрее. Одно сообщение — и след уже оставлен. Один комментарий — и рана уже нанесена. И именно поэтому спокойствие стало не редкой добродетелью, а необходимостью. Не роскошью — а условием выживания общества.

Спокойствие — это не тишина. Это форма осознанной силы. Это способность не разрушить, когда можешь, ибо помнишь, что месть все время возвращается, как бумеранг. Это установка. Не ответить, когда ждут моментального ответа. Не ударить, когда рука уже поднята. Это искусство выдержать паузу — и в этой паузе главное выбрать не гнев. Подумать! Каждый гвоздь можно вытащить. Но стена — помнит.

«Между раздражением и ответом есть пространство. В этом пространстве — наша сила и наша свобода»

Виктор Франкл

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Отметим, что Агамали Мамедов является лауреатом Премии Президента России в области культуры, а также лауреатом гранта «Education-Online Grant» Фонда Потанина. Наш соотечественник является автором 52 книг и 250 научных статей в области социологии, а также выступал с докладами более чем на 60 конференциях. Согласно индексу Хирша, его научные работы занимают 48-е место. Отметим, что индекс Хирша — это международный показатель популярности научных трудов учёного, основанный на количестве цитирований его работ, и труды Агамали Мамедова были процитированы более 3750 раз.

«Всякий гнев есть слабость»

Сенека

Говорят, в одном государстве, где ветры были горячими, а слова — еще горячее, жил юный наследник. Он был умен, быстр, красив — и совершенно не умел владеть собой. Его гнев вспыхивал так же стремительно, как сухая трава от искры. Он спорил — и не слышал реакции. Отвечал — не думая. Ранил — и не замечал, как глубоко. Такой наследник точно не в радость.

Люди боялись его не за силу — за непредсказуемость. Слуги старались говорить тихо, родные и близкие — говорить мало, а враги… враги просто ждали. Затаились и ждали. Причем весьма терпеливо, ибо жив был еще сам король и влиятелен. А перед ним все трепетали. Помнили все соседи его силу. Пока. Ждали.

И потому король наблюдал за сыном. Фиксировал его вспышки гнева. Анализировал. Искал выход. Он видел не только его ярость, но и то, что за ней скрывалось — нетерпение, страх, желание быть признанным, неумение выдержать паузу между чувством и действием. И однажды он велел слугам позвать его.

— Ты станешь правителем, – молвил задумчиво король. – Но сейчас ты не управляешь даже собой. Как же я доверю тебе страну?

Сын вспыхнул было, но король просто поднял руку, и тот замолчал.

Король, вздохнув, протянул ему обычный с виду мешок.

— Здесь гвозди. Просто гвозди. Каждый раз, когда ты не сможешь сдержать гнев — возьми молоток и вбей один гвоздь в стену за дворцом.

Сын усмехнулся. Во взгляде юноши сквозила некая даже надменность. Задание показалось ему детским.

Но уже в первый день он вбил десятки гвоздей. Во второй — еще больше. Стена быстро покрылась холодным металлом, словно щитом, за которым скрывалась его неспособность сдержаться, обуздать свой гнев. Стена молча терпела сей процесс.

Каждый гвоздь — это слово, сказанное в раздражении. Каждый удар молотка — это мгновение, в котором он не выдержал паузу. Но юноша, упоенный своим положением, усмехаясь, продолжал удовлетворять, как ему казалось, блажь отца, вбивая гвозди в стену. Кто может остановить наследника?!

Сначала все это казалось игрой. Потом — стало раздражать. Потом — начало утомлять. Постепенно он заметил странную вещь: легче было сдержаться, чем снова идти к стене. Легче промолчать, чем потом слышать глухой звук удара. Легче отвести взгляд, чем снова ощущать тяжесть мешка в руке.

Он начал считать. Сначала — гвозди. Потом — сдержанные слова.

И однажды настал день, когда он не вбил ни одного. Был обычный день, но он был сдержан.

Он пришел к отцу.

— Я научился, – сказал он.

Король посмотрел на стену, утыканную гвоздями, и кивнул.

— Теперь другое задание. За каждый день, прожитый без гнева, вытаскивай один гвоздь.

Это оказалось значительно труднее. Сдержаться — это одно. Жить спокойно — другое. Не просто не ударить — но не хотеть ударить. Даже в мыслях.

Дни тянулись. Гвозди исчезали медленно. Но исчезали. Все-таки исчезали.

И вот настал день, когда стена опустела.

Сын стоял перед ней с легкой гордостью — перед ним был чистый лист.

Король подошел, провел с грустью ладонью по дереву и тихо сказал:

— Ты научился главному. Но смотри — дерево было нещадно изранено. Там, где были гвозди, остались темные, шероховатые углубления. Каждое слово, сказанное в гневе, – продолжил король,– оставляет след. Даже если ты потом его заберешь назад. Даже если попросишь прощения. Даже если забудешь сам — дерево не забудет.

Юноша долго молчал, понурив голову. Он внимал каждому слову отца.

И в этом молчании впервые не было напряжения.

С тех пор в том царстве многое изменилось.

Люди говорили: наследник стал другим. Но никто не мог точно объяснить — как. Он не стал тише. Не стал мягче. Он стал… просто медленнее. Между словом и ответом у него появилась пауза. Между чувством и действием — расстояние. И в этом расстоянии происходило главное. Он начал слышать.

Говорят, однажды во дворец пришли странствующие музыканты. Они играли музыку, которую никто раньше не слышал. В ней не было резкости, но была сила. Не было крика, но было особое напряжение, которое разрешалось не ударом, а гармонией.

Старый наставник сказал:

— Это похоже на то, о чем пели в «Волшебной флейте» Моцарта. Там герои побеждают не местью, а отказом от нее. Там сила — в сдержанности.

Юноша слушал и узнавал себя прежнего в тех, кто выбирал гнев. И себя нового — в тех, кто выбирал паузу.

Позже ему довелось услышать другую музыку — величественную, мощную. Она поднималась, как волна, и в какой-то момент превращалась в голос, который звал не к борьбе, а к единению. Это финал Симфонии № 9 Людвига Ван Бетховена, как сказали ему, там звучит: «Обнимитесь, миллионы».

Юноша тогда подумал: чтобы обняться, нужно сначала отпустить кулаки. Нужно преодолеть себя, в первую очередь.

Когда он стал королем, он правил иначе. Не потому, что стал слабее. А потому, что понял: гнев — это всегда короткое решение с длинными последствиями. В политике он не принимал решений в день, когда был зол. В экономике — не поддавался панике. В разговорах — не отвечал сразу.

Люди сначала принимали это за медлительность. Потом — за мудрость.

Постепенно в его царстве изменился сам воздух. «Гроздья гнева» канули в Лету. Люди стали меньше кричать. Не потому, что им запретили. А потому, что стало возможно говорить иначе.

Но однажды к нему привели мальчика — такого же, каким он был сам.

— Он дерзкий, – сказали. – Он не слушает. Он вспыльчив.

Царь посмотрел на него — и увидел себя. Он не стал читать ему наставлений. И не ругал его. Он просто велел принести мешок гвоздей.

Говорят, каждая эпоха имеет свою стену. Когда-то это было дерево за дворцом. Сегодня — это пространство между людьми. Их слова и поступки. Это слова, которые остаются в памяти. Это сообщения, которые не исчезают. Это следы, которые уже нельзя стереть. Современный человек вбивает гвозди быстрее, чем когда-либо. Информация доходит значительно быстрее. Одно сообщение — и след уже оставлен. Один комментарий — и рана уже нанесена. И именно поэтому спокойствие стало не редкой добродетелью, а необходимостью. Не роскошью — а условием выживания общества.

Спокойствие — это не тишина. Это форма осознанной силы. Это способность не разрушить, когда можешь, ибо помнишь, что месть все время возвращается, как бумеранг. Это установка. Не ответить, когда ждут моментального ответа. Не ударить, когда рука уже поднята. Это искусство выдержать паузу — и в этой паузе главное выбрать не гнев. Подумать! Каждый гвоздь можно вытащить. Но стена — помнит.

«Между раздражением и ответом есть пространство. В этом пространстве — наша сила и наша свобода»

Виктор Франкл

Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор

Отметим, что Агамали Мамедов является лауреатом Премии Президента России в области культуры, а также лауреатом гранта «Education-Online Grant» Фонда Потанина. Наш соотечественник является автором 52 книг и 250 научных статей в области социологии, а также выступал с докладами более чем на 60 конференциях. Согласно индексу Хирша, его научные работы занимают 48-е место. Отметим, что индекс Хирша — это международный показатель популярности научных трудов учёного, основанный на количестве цитирований его работ, и труды Агамали Мамедова были процитированы более 3750 раз.